Мамы не стало три года назад, и эта квартира была единственным, что у меня от неё осталось. Ну, кроме воспоминаний, конечно. Отец горевал недолго. Через год он встретил Марину. Яркую, громкую, с белоснежной улыбкой и хищным блеском в глазах. Я очень хотел, чтобы отец был счастлив, правда. Я убеждал себя в этом каждый день, когда видел, как она постепенно, сантиметр за сантиметром, завоёвывает наше пространство. Сначала в ванной появились её бесчисленные баночки, вытеснив скромный отцовский одеколон и мою зубную щётку. Потом из гостиной исчезла мамина любимая фиалка, а на её месте возникла безвкусная стеклянная ваза.
Я молчал. Это ведь мелочи, — говорил я себе, — не будь эгоистом. Отцу хорошо с ней, а это главное. Мне было двадцать пять, я работал, копил на что-то своё в туманном будущем, но мысль о том, чтобы съехать из маминой квартиры, казалась мне предательством. Это был наш с ней мир. Мой последний оплот. Отец после женитьбы изменился. Он стал каким-то… приглушённым. Словно из него вынули стержень, а вместо него вставили волю Марины. Он смотрел на меня её глазами, говорил её фразами. «Саша, ну пора бы уже быть самостоятельнее», «Саша, мы с Мариной думаем сделать ремонт». Все их мысли начинались со слов «мы с Мариной». Моё мнение больше не учитывалось.
Тем утром Марина порхала по кухне, напевая какую-то модную песенку. Она была в шёлковом халате, который стоил, наверное, как половина моей зарплаты. От неё пахло дорогими духами, и этот запах въедался в старую мебель, перебивая все родные ароматы.
— Сашенька, доброе утро! — пропела она, даже не обернувшись. — Сделай себе бутерброды, а то мы с папой торопимся. Вечером у нас корпоратив в его фирме, вернёмся поздно.
— Хорошо, — буркнул я, наливая себе чай.
Отец вошёл на кухню уже одетый, в наглаженном костюме. Он избегал смотреть мне в глаза. Что-то опять не так. Это чувство преследовало меня последние месяцы. Липкое, неприятное, как паутина в тёмном углу.
— Сынок, — начал он неуверенно, — ты уж не скучай тут один. Мы не задержимся.
— Да я и не собирался, — я пожал плечами, стараясь выглядеть безразличным.
Марина подошла к отцу, поправила ему галстук и, посмотрев на меня через его плечо, сказала с приторной сладостью в голосе:
— Саша, а ты мог бы сегодня переночевать у своего друга, у Кости? А то мы вернёмся поздно, уставшие, не хотим тебя будить… Будем шуметь, знаешь ли.
Сердце ухнуло куда-то вниз. Переночевать у друга? В своём собственном доме?
— Зачем? — спросил я прямо, чувствуя, как внутри всё холодеет. — Я просто закрою дверь в свою комнату и всё. Вы мне не помешаете.
Её улыбка на секунду погасла, в глазах мелькнуло раздражение, но она тут же взяла себя в руки.
— Ну как хочешь, милый. Мы просто о тебе заботимся.
Она чмокнула отца в щёку, и они ушли, оставив за собой шлейф её духов и звенящую тишину. Я остался один на кухне. Солнечный луч упал на старый деревянный стол, на царапины, которые я вырезал ножом ещё в пятом классе. Мама тогда ругалась, но совсем не зло. Я провёл по ним пальцем. «Мы просто о тебе заботимся». Ложь. Каждое её слово было пропитано ложью. Целый день я провёл как в тумане. Работал на удалёнке, но буквы на экране расплывались. Я не мог отделаться от ощущения, что сегодня что-то произойдёт. Что-то окончательное. Эта просьба — переночевать у друга — была не просто заботой. Это был пробный шар. Они прощупывали почву, смотрели, как далеко могут зайти.
Вечером я сидел в своей комнате и пытался читать. За окном стемнело. Квартира казалась чужой и гулкой. Около десяти вечера раздался звонок. Отец.
— Сынок, привет. Слушай, тут такое дело… Мы немного задерживаемся. У Марины голова разболелась, мы решили посидеть в ресторане неподалёку, подышать воздухом.
Его голос был напряжённым. На фоне я слышал громкую музыку и смех, совсем не похожие на тихую атмосферу ресторана.
— Пап, у вас всё в порядке?
— Да-да, всё отлично! Ты только не жди нас, ложись спать.
Он врёт. Зачем? Что происходит?
Ещё через час позвонила уже Марина. Её голос был весёлым, даже слишком.
— Саша, приветик! Мы тут с папой решили прогуляться по ночному городу, так романтично! Ты же не против?
— Нет, — сухо ответил я.
Она издевается. Они оба играют в какую-то странную игру.
Я не мог больше сидеть на месте. Какая-то неведомая сила потянула меня в гостиную. Я включил свет. И замер. Мамин портрет, большой, в красивой раме, который всегда висел на самом видном месте, исчез. Я бросился к стене. На обоях остался лишь бледный прямоугольник. Сердце заколотилось как бешеное. Я начал осматривать комнату. Исчезла стопка маминых любимых книг с журнального столика. Исчезла её вышитая салфетка из-под вазы. Вещи пропадали и раньше, но так… нагло, за один вечер. Они пользуются моментом. Они думали, я не замечу. Или что я промолчу, как обычно.
Я начал ходить по квартире, заглядывая во все углы. И тогда я увидел это. В коридоре, у самой входной двери, стояли два больших мусорных мешка. Чёрных, плотных. Я подошёл и развязал один из них. Внутри, вперемешку с каким-то хламом, лежали мамины книги. Те самые. Я узнал потрёпанный томик Есенина, который она перечитывала сотни раз. Во втором мешке… во втором мешке лежала рамка от её портрета. Пустая. Стекло было разбито. А сам холст… Я не хотел верить своим глазам. Он был аккуратно вырезан из рамы и грубо сложен вчетверо. Я достал его. Лицо мамы, её улыбка были измяты и пересечены уродливыми складками. Холодная ярость поднялась из глубины души, затапливая всё. Это было уже не вытеснение. Это было осквернение. Уничтожение памяти. Я понял, что они не просто хотят здесь жить. Они хотят стереть всё, что было до них. Стереть мою мать. Стереть меня. Я положил измятый портрет на стол и сел в кресло. Дыхание перехватило. Сколько я ещё буду это терпеть? Сколько я буду позволять им топтать самое дорогое, что у меня есть?
Внезапно меня осенило. Сегодня восемнадцатое октября. День рождения мамы. Они знали. Конечно, знали. Отец не мог забыть. И именно в этот день они решили избавиться от её портрета. Это было не просто совпадение. Это был жест. Демонстрация силы. Сообщение, адресованное мне. «Её время прошло. Теперь здесь наши правила». Я почувствовал, как слёзы подступают к глазам, но я не дал им воли. Сейчас не время для слёз. Я встал, подошёл к старому книжному шкафу, отодвинул стопку энциклопедий и достал оттуда тонкую синюю папку. Я открыл её и долго смотрел на главный документ. Дарственная. Оформленная мамой на меня в мой восемнадцатый день рождения. Я помнил её слова тогда, она обняла меня и сказала тихо, так, чтобы отец не слышал: «Сашенька, жизнь бывает разной. Пусть это будет твоей крепостью. Твоей и ничьей больше. Что бы ни случилось». Тогда я не понял всей глубины её слов. Я думал, это просто формальность. Теперь я понял. Она знала. Мама всё знала. Она предвидела что-то подобное. Она защитила меня даже оттуда, из вечности.
Дверь в квартиру открылась около часа ночи. Я сидел в тёмной гостиной, в мамином кресле. Они вошли, смеясь. От них обоих пахло чужим праздником.
— Ой, Сашуля, ты не спишь? — удивилась Марина, включая свет. Её улыбка застыла, когда она увидела выражение моего лица и разложенный на столе изуродованный портрет.
Отец тоже замолчал. Он посмотрел на портрет, потом на меня. В его глазах промелькнул испуг.
— Что это? — спросил я тихо. Мой голос был мне незнаком. Он был стальным и чужим.
— Саша, это… это просто старые вещи, — начала лепетать Марина. — Мы решили немного прибраться, освободить место. Этот портрет всё равно уже выцвел, и рама…
— Выбросить мамин портрет в мусорный мешок. В её день рождения. Это вы называете «прибраться»? — я встал. Я был выше их обоих, и в этот момент я чувствовал себя великаном.
— Сынок, пойми, — вмешался отец, — жизнь не стоит на месте. Нужно двигаться дальше. Марина хочет обновить интерьер, чтобы всем нам было уютнее.
— Уютнее? — я усмехнулся. — Вам будет уютнее, когда здесь не останется ничего, что напоминает о ней? А потом и ничего, что напоминает обо мне?
На лице Марины появилось злое, неприкрытое раздражение. Маска была сброшена.
— А что ты хотел? — закричала она, переходя на визг. — Чтобы мы всю жизнь жили в музее твоей покойной матери?! Это теперь и мой дом тоже! Я здесь хозяйка!
Она сделала шаг ко мне, её лицо исказилось от злобы. И тут её взгляд упал на мои вещи, которые я, готовясь к этому разговору, заранее вынес из своей комнаты и сложил у дивана: рюкзак, коробка с моими личными документами и вещами первой необходимости.
— Ах вот как! — взвизгнула она. — Ты решил съехать? Ну и скатертью дорога! Давно пора!
С этими словами она подскочила к моим вещам, схватила первую попавшуюся коробку с моими детскими фотографиями и книгами, распахнула входную дверь и с силой вышвырнула её на лестничную клетку. Коробка ударилась о ступени и раскрылась, фотографии рассыпались по грязному полу.
— Вот так! — кричала она, возвращаясь за следующей сумкой. — Убирайся! Чтобы духу твоего здесь не было!
Она была в исступлении, выкидывая мои вещи одну за другой на лестницу. Мои рубашки, мой ноутбук, моя жизнь летела на холодный бетонный пол. Я стоял и не двигался. Я смотрел на отца. Он стоял, опустив голову, и молчал. Он не сделал ни единого движения, чтобы её остановить. Он позволил ей это сделать. В этот момент мой отец для меня умер.
— Теперь в этой квартире хозяйничать будем мы! — торжествующе крикнула она, выпихивая последнюю сумку за порог и захлопывая дверь прямо перед моим носом.
Я остался один на лестничной клетке, среди разбросанных вещей. В оглушительной тишине я слышал только, как колотится моё сердце. Я не чувствовал ни унижения, ни обиды. Только ледяное, кристально чистое спокойствие. Игра была окончена.
Я не стал собирать вещи. Я просто взял свой рюкзак, в котором лежала та самая синяя папка, и спустился вниз. Ночь я провёл у Кости. Он ничего не спрашивал, просто постелил мне на диване и поставил рядом кружку горячего чая. Я не спал ни минуты. Перед глазами стояло лицо отца — жалкое, безвольное — и торжествующее лицо Марины. Они думали, что победили. Они думали, что вышвырнули меня, как щенка. Они не знали одного: они вышвырнули сами себя. Утром, ровно в девять ноль-ноль, я уже был в кабинете у юриста. Это был друг семьи, ещё мамин. Он выслушал меня молча, с каменным лицом. Потом я положил перед ним ту самую дарственную. Он внимательно изучил документ, потом поднял на меня глаза и сказал:
— Александр, эта квартира на сто процентов ваша. Ваш отец не имеет на неё никаких прав, не говоря уже о его новой супруге. Они находятся в вашем жилье незаконно.
— Я знаю, — сказал я. — Я хочу, чтобы они его покинули. Официально.
— Это ваше полное право, — кивнул юрист и начал составлять бумаги. — Официальное предписание о выселении будет доставлено им сегодня курьером. Срок на добровольное освобождение жилплощади — двадцать четыре часа.
Я вышел из его офиса на яркое утреннее солнце. Воздух был морозным и чистым. Я впервые за много месяцев дышал полной грудью. Я не чувствовал злорадства или желания мстить. Я чувствовал только одно: я возвращаю себе своё. Я возвращаю мамину память. Вечером раздался звонок. Отец. Его голос срывался на крик.
— Саша, что ты наделал?! Нам пришла какая-то бумага! Ты выгоняешь родного отца на улицу?!
— Я? — спокойно ответил я. — Папа, это не я вчера выкидывал твои вещи на лестницу. Это не я кричал, что теперь я здесь хозяин. Я просто напомнил вам, чей это дом на самом деле. Это был мамин дом. А теперь он мой. По закону.
В трубке повисло молчание. Я слышал, как на заднем плане визжит Марина.
— Но… куда мы пойдём? — спросил он растерянно, как ребёнок.
— Марина говорила, что она здесь хозяйка. Вот пусть хозяйка и решает этот вопрос. У вас есть двадцать четыре часа.
Я повесил трубку и заблокировал его номер.
На следующий день я пришёл к своей квартире. Возле подъезда стояла грузовая машина. Двое грузчиков выносили из подъезда их мебель: новый диван, ту самую стеклянную вазу, коробки. Марина стояла рядом, кутаясь в дорогую шубу, её лицо было багровым от ярости. Она что-то шипела грузчикам. Отец, ссутулившийся, осунувшийся, грузил какие-то мешки в багажник своей машины. Он выглядел на десять лет старше. Он увидел меня, и в его взгляде была смесь ненависти, мольбы и стыда. Он быстро отвернулся. Я не стал подходить. Я просто вошёл в подъезд и поднялся на свой этаж. Дверь в мою квартиру была распахнута. Я вошёл внутрь. Посреди гостиной стояли новые пустые коробки, валялся упаковочный материал. Воздух всё ещё пах её духами. Но это было уже неважно. Я прошёл по пустым комнатам, открывая все окна настежь, впуская холодный, свежий воздух. Я нашёл на балконе, куда они его засунули, мамино старое кресло, занёс его обратно в гостиную и поставил на законное место. Затем я подошёл к стене, к тому самому светлому прямоугольнику на обоях, и провёл по нему рукой. Скоро я повешу сюда новый портрет. Или тот самый, старый, который отдам на реставрацию. Я сел в кресло. В тишине пустой квартиры я наконец-то почувствовал себя дома. Я был один. Но я не был одинок. Мама была здесь, в этих стенах, в лучах солнца на паркете, в моей памяти. И никто больше никогда не посмеет её отсюда выгнать.