Катя стояла на кухне, зажав в руках кружку с остывшим чаем, и слушала, как за стеной нарастает очередной шторм. Голос матери, Анастасии Ивановны, — острый, отточенный, как скальпель. Голос Олега — глухой, сдавленный, будто камень, готовый сорваться в обвал.
— Опять эти носки по всей квартире! — доносилось из гостиной. — Я же говорила, корзину для белья в ванной не для красоты поставили!
— Анастасия Ивановна, я только с работы. Я их уберу.
— Конечно, уберешь. Когда Катя за тебя всё сделает? Она на восьмом месяце, на ногах еле стоит, а ты…
Катя зажмурилась. Она была полем боя, растянутым в пространстве их немаленькой трехкомнатной квартиры. С одной стороны — мама, всегда знающая, как правильно: как жарить котлеты, как гладить рубашки, какого цвета должны быть обои в детской и почему Олег выбрал не тот оттенок бежевого. Правильная до тошноты. С другой — Олег, ее Олег, медлительный, упрямый, не умеющий парировать тёщины уколы, а потому уходящий в глухую оборону, которая раздражала Анастасию Ивановну еще сильнее.
Она металась между ними, как маятник. Утром уговаривала маму не критиковать Олега за оставленную в раковине кружку. Вечером умоляла Олега не хмурить брови за ужином, когда мама начинала рассказывать, как соседский зять Валера машину новую купил и в Италию семью возил.
«Она просто хочет как лучше», — шептала Катя себе, чувствуя, как по спине бегут мурашки от напряжения.
«Он просто устает», — оправдывала она его перед матерью, ловя на себе усталый, почти жалостливый взгляд мужа.
Они поженились два года назад. Анастасия Ивановна, оставшаяся одна после смерти мужа, продала свою квартиру и вложила деньги в эту, побольше, «для будущих внуков». Катя тогда была на седьмом небе: любимый муж и лучшая в мире мама под одной крышей. Она не предвидела, что их общая любовь к ней превратится в холодную войну за право на эту любовь.
Роды начались ночью. Схватка, тугая и живая, как щупальце, сжала живот, заставив Катю сесть на кровати с тихим стоном. Олег вскочил как ошпаренный. Через пятнадцать минут, когда схватки пошли с нарастающей регулярностью, в спальне уже стояла Анастасия Ивановна в наглаженном халате, с лицом полководца перед решающей битвой. Что-то явно шло не так. Слишком быстро.
— Олег, одевайся, вези ее в роддом. Вот сумка, я туда положила воды. Всё остальное по списку. Документы на тумбе.
Олег, бледный, с растрепанными волосами, трясущимися руками натягивал джинсы.
— Какую машину? Вызываем скорую. Это безопаснее.
— Какая скорая! — всплеснула руками Анастасия Ивановна. — Ты знаешь, сколько они будут ехать? Знаешь, в каких пробках они будут стоять? Ты на своей машине довезешь ее за двадцать минут! Ты что, моей дочери и внуку самого лучшего не хочешь?
Катя, согнувшись от новой волны боли, смотрела на них, и сердце ее бешено колотилось не только от страха перед родами, но и от этого вечного, изматывающего противостояния.
— Мам, может, правда скорую… — прошептала она
— Катюша, родная, ты не волнуйся. Олег тебя довезет, — мама гладила ее по голове, но взгляд ее, устремленный на зятя, был стальным. — Мужчина должен взять на себя ответственность. А не перекладывать ответственность. Олег, что ты встал, как истукан! Сделай хоть-нибудь.
Олег сжал кулаки. Катя увидела, как дрогнула его челюсть.
— Анастасия Ивановна, я не врач. Я могу ей навредить в дороге. Я несу ответственность, вызывая профессионалов. Всё.
Он уже набирал номер. Мать Кати фыркнула и бросилась поправлять одеяло.
Скорая приехала быстро. Двое санитаров и спокойная врач с усталыми, добрыми глазами уложили Катю на каталку.
— Простите, в машину только роженицу, — мягко, но твердо сказала врач, видя, как Олег и Анастасия Ивановна делают шаг вперед.
— Но я же муж!
— А я мать!
Врач только покачала головой, и дверь машины захлопнулась перед их носами. Они стояли на холодном подъезде и смотрели, как автомобиль с мигалками, с самым дорогим, что было в их жизни, скрывается в ночи.
***
— Доволен? — шипела Анастасия Ивановна, пока они неслись к машине Олега. — Сиди теперь, трясись в неизвестности! Я же говорила! Я же говорила, что надо было ехать с нами!
— Хватит! — рявкнул Олег, с силой захлопывая дверь водителя. Он завел мотор, и машина рванула с места. — Вы вообще слышите себя? Не «с нами». С вами и с вашей дочерью. Она моя жена! Понимаете? Моя! И я принимаю решения, которые считаю нужными для ее безопасности!
— Безопасности! — фыркнула Анастасия Ивановна, глядя в окно на мелькающие огни. — Устроил ей безопасность в чужой машине с чужими людьми, пока мы мчимся сзади, как два идиота!
Олег стиснул руль так, что кости на его пальцах побелели. Они ехали, обгоняя машины, пытаясь не потерять из вида маячок скорой. Атмосфера в салоне была густой и ядовитой, каждый поворот, каждая пробка становились поводом для нового обвинения.
А в это время в машине скорой помощи мир сузился для Кати до боли, до хриплого голоса врача, командующего: «Дыши, родная, тужься!», до белого потолка, проплывающего за окном. Она плакала, кричала, теряла ощущение времени. И тут грань между внешним и внутренним миром исчезла. Вспышка нечеловеческого усилия, крик — но не ее, а чей-то другой, тонкий, пронзительный, идущий из самых глубин жизни. И тишина. А потом — шлепок, возня, и новый, требовательный плач.
— Малыш! Девчонка! — сказала врач, и ее голос дрогнул от усталости и торжества. — Родилась прямо в пути. Здоровая.
Ее, завернутую в стерильную пеленку, положили Кате на грудь. Она была красная, сморщенная, и кричала так, будто возмущалась всем миропорядком. Катя коснулась ее крошечной щеки пальцем, и слезы хлынули из ее глаз — тихие, очищающие.
Олег, припарковавшись на почти летящей скорости, и Анастасия Ивановна, забыв о гордости, влетели в приемное отделение роддома.
— Катя Морозова! Где она? — почти кричал Олег медсестре.
— Родила? — дрожащим голосом спросила Анастасия Ивановна.
Их проводили в палату. Катя лежала на кровати, бледная, обессиленная, но с таким светом в глазах, которого они не видели никогда. На ее груди, прикрытая одеялом, спала крошечная девочка.
— Олег… мама… — она слабо улыбнулась. — Познакомьтесь. Ваша дочь. И ваша внучка.
Олег подошел, не в силах вымолвить слово. Он опустился на колени у кровати, прижался лицом к Катиной руке. Плечи его тряслись. Анастасия Ивановна застыла на пороге, глядя на эту картину. Все ее уверенность, вся ее правота, с которой она громила Олега в машине, ушли, оставив после себя щемящую пустоту.
Врач, зашедшая заполнить бумаги, улыбнулась.
— Поздравляю. Девочка родилась крепенькой, прямо у нас в машине. Мама — молодец.
Слова «прямо в машине» повисли в воздухе. Анастасия Ивановна вздрогнула, словно от удара. Она медленно подошла к кровати, посмотрела на спящую внучку, на дочь, на зятя, который, не стесняясь, вытирал слезы.
— Я… — голос ее сорвался. Она обернулась к Олегу. — Олег. Прости меня.
Олег поднял на нее глаза. В них не было ни торжества, ни упрека. Только усталость и та же бесконечная, щемящая нежность, что и к Кате с ребенком.
— Сегодня… — она снова попыталась, глядя в пол. — Я вела себя ужасно. И не только сегодня. Все это время. Я виню только себя. Ты принял правильное решение. Правильное. А я… я только кричала.
Олег тяжело вздохнул. Он посмотрел на спящую дочь, потом на Катю, которая тихо наблюдала за ними, затаив дыхание.
— Анастасия Ивановна, — сказал он тихо. — Я вас понимаю. Вы ее мать. Вы ее любите. Вы боитесь за нее. И я знаю, что я не тот зять, о котором вы мечтали.
Он помолчал, глядя на свою новорожденную дочь.
— Я давно понял одну простую вещь. Я не могу нравиться всем. И я не буду пытаться. Мое дело — любить Катю, растить нашу дочь, быть для них опорой. И ради них… — его голос стал тверже, — «ради них я прошу вас только об одном. О нейтралитете».
Анастасия Ивановна смотрела на него, и в ее глазах что-то дрогнуло. Она медленно кивнула. Она не могла вымолвить больше ни слова. Она подошла, осторожно, как бы боясь спугнуть, дотронулась до крошечной ручки внучки. Потом положила руку на голову Кати.
— Хорошо, — выдохнула она. Всего одно слово. Но в нем было больше, чем во всех ее предыдущих монологах. В нем было перемирие. Признание. И начало нового, пока еще неуверенного, пути.
Она не обняла Олега, не улыбнулась. Она просто сказала «хорошо» и села на стул в углу палаты, уступив ему место у кровати его жены и его ребенка.
Катя смотрела на них — на мужа, стоящего на коленях рядом, и на мать, сидящую в тени. И в ее сердце, истерзанном долгими месяцами метаний, наступил наконец покой. Она не была больше полем боя. Она была мостом. А под этим мостом, у нее на груди, посапывала их общий, хрупкий и самый главный смысл — девочка, которая родилась в дороге, но успела сделать то, что не удавалось никому месяцами — остановить войну.
Жаль, что так бывает не всегда. Иногда родители, в погоне за контролем над жизнью детей, теряют их