Жизнь в трешке Галины Петровны напоминала существование в идеально сконструированном аквариуме. Все прозрачно, все по правилам, но дышать нечем. Мы с Сергеем, уже три года как муж и жена, занимали его бывшую детскую комнату, где на полках, заставленных моделями кораблей, до сих пор лежали его школьные грамоты. Наш переезд на съемное жилье, который мы запланировали на «сразу после свадьбы», откладывался уже третий год.
Галина Петровна была виртуозом эмоционального шантажа. Ее коронный номер начинался с тихого вздоха за завтраком.
— Ой, голова сегодня… Давление, наверное. Сереж, не уходи, а то мне станет плохо, а я одна.
Сергей замирал с недоеденным бутербродом в руке, и его лицо заволакивало знакомой виноватой тревогой. Поездка по магазинам или вечер наедине со мной тут же отменялись.
Финансы были ее главным рычагом давления.
— Молодёжь копить не умеет, вы же общество потребления, — в эти минуты тон свекрови становился почти маниакальным, — я буду контролировать.
И она контролировала. Почти всю зарплату мы переводили ей, оставляя себе процентов двадцать «на карманные расходы». Но зато деньги и правда копились очень быстро, через пару лет мы смогли бы позволить себе ипотеку. А пока приходилось учиться принимать помощь Галины Петровны…
Помощь заключалась в том, что мы должны были отчитываться за каждую потраченную копейку. — Пятьсот рублей на кофе? Ирочка, это безответственно!
—Новая сумка? Да у тебя и старая ещё в полном порядке.
Я, взрослая женщина с дипломом и карьерой, чувствовала себя школьницей, выпрашивающей деньги на кино.
Я буквально бежала из этого дома на работу. Брала самые сложные проекты, задерживалась до ночи, вела документацию. Оказалось, что не зря — на совещании директор объявил о моей премии. Этой суммы с лихвой хватило бы на залог и несколько месяцев аренды приличной однокомнатной квартиры. Сердце заколотилось в груди. Я молчала, как партизан, вынашивая план побега. Но тайна оказалась недолгой. Сергей, который не умел хранить секреты от матери, похоже, проболтался.
Вечером за ужином Галина Петровна была неестественно ласкова.
— Ирочка, ты сегодня сияешь, — сказала она, подкладывая мне салат оливье. — Не иначе, премию получила? Молодец, умница. Горжусь тобой.
Я насторожилась, потому что слишком хорошо знала, что предвещают неожиданные комплименты.
— Спасибо, Галина Петровна, — осторожно ответила я.
— Я вот тут думаю, — продолжила она, словно между делом. — Зиму в этом году обещают аномально холодную и снежную. Думаю, пора бы мне обновить шубу, а то моя уже никуда не годится, норковая, а выглядит как из мышей сшита.
Сергей уставился в тарелку, как будто в борще плавала разгадка вселенной.
— Присмотрела я в «Меховом дворе» одну шубку… Не шикарную, конечно, но достойную. — Она сделала паузу, давая нам оценить масштаб ее скромности. — Как раз на твою премию хватит. Мы с тобой в субботу съездим, примерим. По-женски.
Я отложила вилку. Руки дрожали, но внутри все вдруг стало кристально ясно и спокойно.
— Дорогая свекровь, — начала я, глядя ей прямо в глаза. — Я на эту премию планировала кое-что другое.
— Что может быть важнее тепла для матери твоего мужа? — ее брови поползли вверх, изображая недоумение. — Это же моё здоровье!
— Есть замечательные пуховики в пять раз дешевле шубы. А если брать такой, как у меня, так и в десять раз, — мои слова прозвучали чуть более резко, чем я планировала, но я была рада, что сказала.
— Как можно в моём возрасте носить какие-то обдергайки? — кажется, свекровь удивилась больше от моего неповиновения, чем от предложения носить пуховик, — Думай, что говоришь!
Гробовая тишина повисла над столом, нарушаемая лишь тиканьем настенных часов.
— А почему не походить в пуховике? Зато мы вложим эти деньги в общую копилку и сможем думать об ипотеке уже в этом году, — я понимала, что этот разговор станет поворотным моментом, поэтому закусила удила.
— Я, кстати, хотела об этом поговорить. Мне кажется, что вам не стоит брать ипотеку. Вы такие легкомысленные, такие безответственные, точно не сможете платить. Поэтому накопленные деньги лучше потратить на ремонт в этой квартире. Она всё равно потом достанется Серёже.
Я посмотрела на Серёжу, который, казалось, хотел раствориться в чае, как сахар.
— Что ты думаешь, дорогой? Мы пахали ради ремонта в доме твоей матери? — я немного помолчала, а потом продолжила, — я знала, что всё закончится чем-то подобным. Ты как хочешь, а на премию я не свекрови шубу куплю, а сниму квартиру.
— Что?! — Галина Петровна побледнела, как полотно. Ее рука с салфеткой задрожала. — Какая квартира? Я не разрешаю! Это безумие! Вы все спустите, останетесь без гроша! Съем — это деньги на ветер!
— И да, я хочу, чтобы вы вернули мне мою половину от накопленного, —я продолжала, чувствуя, как нарастает давно копившаяся ярость. — Уйдет ли Серёжа со мной, а может останется под вашим крылом – дело его. Но половина тех денег моя.
— Сережа! — она обратилась к сыну, и ее голос мгновенно стал слабым и жалобным. — Сыночек, ты же видишь… Ты же видишь, как она со мной разговаривает? Она меня в гроб загонит! У меня сейчас давление подскочит! У меня таблетки…
Она сделала вид, что ищет лекарство в кармане халата.
Сергей метался взглядом между нами, как загнанный зверек. На его лице боролись сыновья долг и страх перед скандалом.
— Мам… Ира… — он растерянно провел рукой по лицу. — Может, не надо так? Мама, мы тебе шубу как-нибудь… в кредит возьмем…
— Нет, — перебила я его, вставая. Звон от вилки, упавшей на пол, прозвучал как выстрел. — Не «как-нибудь». Ты поедешь со мной в субботу смотреть квартиру. Или останешься здесь, с мамой и ее будущей шубой. Выбирай.
Три дня в квартире царила арктическая зима. Галина Петровна не разговаривала со мной, демонстративно хлопала дверьми и принимала лекарства при мне, громко вздыхая. Сергей ходил мрачнее тучи, пытаясь помирить нас, но его уговоры разбивались о каменное спокойствие Галины Петровны и мою решимость. Я молча, методично, начала собирать вещи в картонные коробки, которые принесла с работы. Каждая сложенная кофта, каждая упакованная книга была кирпичиком в стене, отделявшей меня от этого ада.
В субботу утром я вызвала такси. Стоя в прихожей в пальто, с сумкой через плечо, я смотрела на заветную дверь. Сердце колотилось где-то в горле. Я была готова к тому, чтобы уйти одной, но мысль об этом причиняла физическую боль.
Сергей вышел из нашей комнаты. Он был бледен, под глазами — фиолетовые тени. В руках он сжимал свернутое в рулон то самое детское одеяло, с которым не мог расстаться.
— Ну что, Сереж? — спросила я, и голос мой дрогнул, выдав все мое напряжение. — Едешь?
В этот момент из гостиной выплыла Галина Петровна. Она была в своем старом халате, волосы растрепаны, лице выражало трагедию вселенского масштаба.
— Сыночек, — прошептала она, прижимая руку к сердцу. — Ты же не оставишь мать одну?
Сергей замер. Он посмотрел на нее — на эту знакомую до боли картину манипуляции, на ее искусственную слабость, на эти обои в розовых цветочках, которые видели его с пеленок. Потом его взгляд медленно переместился на меня — на мою сумку, на мои глаза, полные решимости и страха, на нашу общую, собранную в коробках у двери жизнь.
В его глазах что-то переломилось. Словно пелена спала. Он увидел не мать, которую нужно спасать от вымышленных болезней, а женщину, которая душила его своей любовью, и свою жену, которая пыталась вытащить его на свободу.
— Нет, мама, — прозвучало тихо, но с такой несвойственной ему твердостью, что у Галины Петровны отвисла челюсть. — Не оставлю. Я буду звонить тебе каждый день. Мы будем приезжать в гости. Привозить продукты. Но жить мы будем отдельно.
Он решительно шагнул вперед, прошел мимо нее в комнату, схватил свой рюкзак, который я тайком собрала ему накануне, и вернулся в прихожую. Он взял мою руку. Его ладонь была теплой, влажной от волнения, но сильной.
— Поехали, — сказал он, глядя мне в глаза.
Мы вышли на площадку. Дверь за нами захлопнулась с таким оглушительным, финальным стуком, что, казалось, содрогнулись стены всего панельного дома. Такси ждало внизу. Сергей молча грузил наши нехитрые пожитки в багажник, его плечи были напряжены, но движения — точны.
Я обернулась, чтобы в последний раз взглянуть на окно нашей бывшей квартиры на четвертом этаже. В замерзшем стекле четко читался силуэт Галины Петровны. Она стояла, не двигаясь, и смотрела на нас. На ее лице застыло не столько горе, сколько полное, абсолютное ошеломление. Она проиграла. Она осталась не только без шубы, но и без сына, которого так старательно приковывала к себе цепями долга и чувства вины.
Я села в машину. Сергей, заплатив водителю, опустился рядом. Он тяжело выдохнул, закрыл глаза и откинулся на сиденье. Потом повернулся ко мне, обнял за плечи и прижал мой лоб к своей щеке. Я почувствовала, как он дрожит.
— Прости, — прошептал он. — Прости, что заставил ждать. Прости, что колебался.
— Главное, что в итоге поехал, — выдохнула я, и в горле встал комок счастливых слез.
Машина тронулась, увозя нас от аквариума с его душной, стоячей водой. Навстречу нашей, возможно, неидеальной, трудной, но своей жизни. Жизни, где мы сами будем решать, на что тратить свои деньги, где мы будем ссориться и мириться без зрителей, где я смогу съесть на завтрак кусок торта, не боясь упреков. Мы уезжали без шубы. Но с мужем, который наконец-то, ценой невероятных усилий, выбрал меня. И этот выбор стоил всех шуб мира.