— Помоги мне, — выдавил Артемий. — Я не могу выбраться. Я истекаю кровью, не чувствую ног...
Ледяная пустота за окном поглощала свет фар, превращая его в молочную взвесь. Артемий с силой вжал педаль акселератора, и зверь с рычанием рванул вперед, рассекая ночную метель. Спидометр давно перевалил за двести, но Артемий не сбавлял. Ему нравилось это чувство – полного контроля над мощной машиной и одновременно легкой, пьянящей опасности. Он был повелителем этой ночи, этой дороги, этой жизни.
В салоне пахло дорогой кожей и его парфюмом – холодный цитрус и пряное дерево. На экране медиасистемы сменилась композиция, зазвучал навязчивый бит. Как мысли, от которых он пытался уехать.
— Женись, Тема, — голос отца, тяжелый, как слиток золота. — Пора. Тебе тридцать пять. Пора остепениться, продолжить дело. Мы с матерью хотим внуков.
— Я не готов, пап. Рано. Не хочу я эту кабалу. Семья, дети… Это же ответственность, цепи.
— Цепи? — отец фыркнул. — Это единственные цепи, которые стоят того, чтобы их носить. Ты наивен. Деньги, женщины, машины… Это пыль. Оглянешься – и ничего не останется.
Артемий сжал руль. Они не понимали. Они, построившие империю из ничего, не понимали, что их сын не хочет строить ничего, кроме собственного комфорта. У него была блестящая работа, подаренная папой, шикарная квартира, деньги, которые он даже не успевал тратить. И женщины. Их было несколько, как дорогих аксессуаров, каждая для своего случая. Алиса – для светских раутов, неглупая, красивая. Вероника – для жарких ночей, темпераментная и ненасытная. Ирина… милая, тихая Ирина, которая смотрела на него с обожанием и никогда ничего не просила.
Мысль о ней заставила его вздрогнуть. Он посмотрел на телефон, лежащий на пассажирском сиденье. Всего час назад он услышал ее голос, тихий и дрожащий.
— Тема… Я беременна.
Сначала он не понял. Показалось.
— Что?
— Я беременна. У нас будет ребенок.
В голове что-то щелкнуло. Мир, такой отлаженный и комфортный, вдруг дал трещину. Не ребенок. Проблема. Угроза. Цепи.
— Ты уверена? — его собственный голос прозвучал чужим, плоским.
— Да. Я сделала тест. Три раза.
— А… а что ты хочешь делать?
— Я не знаю, Тема. Я… я растеряна. Я думала, ты…
— Что я? Обрадуюсь? — он не сдержался, и злость, холодная и острая, хлестнула его изнутри. — Я же говорил, что не готов к детям! Ты что, специально?
— Нет! Как ты можешь! Я… я люблю тебя.
— Любишь? — он язвительно рассмеялся. — Или хочешь привязать? Знаешь, сколько таких «любящих» вокруг? Ты думаешь, твоя скромность тебя выгодно отличает? Ошибаешься!
Он нес околесицу, понимая это, но не в силах остановиться. Он видел ее лицо – бледное, с огромными глазами, полными слез. Но это видение лишь распаляло его.
— Тема, успокойся. Ты за рулем?
— А какая разница? Ты думаешь, теперь я обязан на тебе жениться? Осчастливить? У моих родителей уже чешутся руки, нянчить внука! Ты в курсе, какой это будет скандал?
— Я не думала о скандалах! Я думаю о нашем ребенке!
— Нашем? — он выдавил слово с такой ненавистью, что сам испугался. — Ты вообще уверена, что он наш?
Тишина в трубке стала густой, ледяной. Потом тихий, надорванный всхлип.
— Как ты мог… Все. Я все поняла.
Щелчок. Гудки. Артемий заорал от бессилия и швырнул телефон на пассажирское сиденье. В этот момент машина выскочила на заснеженный ледяной поворот. Он резко дернул руль, почувствовав, как зад машины теряет сцепление. Шины взвыли вхолостую.
«Черт!»
Мысль была короткой и яркой, как вспышка. Потом мир перевернулся. Сначала один раз, с оглушительным лязгом и хрустом стекла. Потом еще. И еще. Его бросало внутри салона, как щепку, ремни безопасности впивались в тело, голова ударилась о боковую стойку. Боль была острой, но быстро сменилась одеревенением. Наконец, все замерло.
Тишина. Глубокая, давящая, нарушаемая только шипением из разрушенного радиатора и тонким свистом ветра в разбитое боковое стекло.
Артемий попытался пошевелиться. Резкая, обжигающая боль в ногах заставила его вскрикнуть. Он посмотрел вниз. Педальный узел был смят, металлическая часть кузова впилась ему в голени, прижимая их. Кровь, темная и вязкая, медленно растекалась по ковру.
Паника, холодная и липкая, поднялась из живота к горлу. Он попытался дернуть ноги снова – тщетно. Он был в ловушке. В гробу из дорогого немецкого металла и стекла.
Он огляделся. Машина лежала на боку, в заснеженных кустах, далеко от дороги. Через разбитое лобовое стекло он видел лишь снежную пелену и темный лес. Снег валил густо, заметая следы аварии. Светало. Небо на востоке стало серо-сизым.
«Никто не найдет. Никто не проедет здесь. Они все далеко – родители в своем особняке, любовницы в теплых кроватях».
Мысль о родителях пронзила его новой болью. Он представлял лицо отца, когда тому сообщат о его исчезновении. Не горе, нет. Разочарование. «Не смог даже нормально умереть, подвел, опозорил». Мать… она будет плакать. Но ее слезы всегда были тихими, она давно смирилась с тем, что сын – это проект ее мужа.
А Ирина… Он представил ее, с красными от слез глазами, с маленьким, еще не оформившимся комочком внутри. И ему стало так стыдно, так горько, что он застонал. Те слова, которые он ей сказал… Они были последними. Он умрет, и она будет помнить его вот таким – подлым, трусливым, отказавшимся от собственного ребенка.
— Прости, — прошептал он в тишину, и губы его задрожали. Слезы, горячие и беспомощные, потекли по щекам. Он плакал не столько от боли, сколько от осознания всей никчемности, всей фальши своей красивой жизни. Он был пустым. И умирал пустым.
Солнце поднялось выше, его слабый свет пробился сквозь снегопад. В салоне стало светлее, и Артемий увидел всю степень разрушения. Он истекал кровью. Силы покидали его. Он закрыл глаза, готовясь к концу.
И вдруг – хруст. Тихий, осторожный. Снаружи. Хруст ломаемых веток.
Артемий замер, не веря своим ушам. Потом крикнул, и голос его был хриплым и слабым:
— Эй! Кто там? Помогите!
Хруст прекратился. Наступила пауза. Потом послышались шаги, приближающиеся, и в проеме разбитого бокового окна показалось лицо. Мальчик. Лет десяти, не больше. В потертой дубленке, шапке-ушанке и варежках. За спиной – большой мешок, набитый хворостом. Лицо светлое, с широкими скулами и светлыми, очень внимательными глазами. Он смотрел на Артемия без страха, с животным любопытством.
— Помоги мне, — выдавил Артемий. — Я не могу выбраться.
Мальчик молчал, изучая его.
— Ты… один? — спросил Артемий, чувствуя, как надежда снова уходит.
Мальчик покачал головой.
— Нет. Я с дедом. Мы вон там, в избушке, — он кивнул в сторону леса.
— Позови его! Скорее! У меня ноги зажаты, я истекаю кровью.
Мальчик не двигался. Его взгляд скользнул по искореженному салону, по дорогим часам на запястье Артемия, по лицу, искаженному болью и страхом.
— Ты богатый, — констатировал он без эмоций.
Артемий оторопел.
— Что? Какая разница? Мальчик, позови взрослых! Пожалуйста!
— Богатые все врут, — сказал мальчик. — Дед говорил. Вы все обманщики.
— Я не вру! Я умираю!
— А мою маму богатый обманул. Обещал забрать в город. А потом уехал один. Она плакала.
Артемий смотрел на этого ребенка, на его серьезные, старые глаза, и понимал, что это не просто встреча. Это какой-то страшный, последний суд. Суд над всей его жизнью.
— Я… я не такой, — слабо прошептал он.
— А какой? — мальчик сделал шаг ближе. — Ты кого-нибудь любил?
Вопрос прозвучал как удар. Артемий молчал. Любил? Алису? Веронику? Нет. Он ими пользовался. Ирину? Ее тихую любовь он принимал как должное, как данность. Родителей? Он их боялся и старался соответствовать. Он никого не любил.
— Видишь, — сказал мальчик, словно прочитав его мысли. — Ты пустой.
— У меня… может быть, будет ребенок, — вдруг выдохнул Артемий, сам не понимая, зачем говорит это незнакомому мальчишке.
Мальчик нахмурился.
— А ты его любишь?
— Я… я даже не знаю. Я сказал его матери ужасные вещи. Я… я отрекся от него.
— Тогда зачем ты ему? — спросил мальчик с простой, безжалостной детской логикой. — Лучше тебя не будет. Ему будет грустно, что его папа плохой. А если папы нет, будет просто грустно.
Артемий закрыл глаза. От этих слов боль в ногах показалась ничтожной. Этот ребенок, собиравший хворост где-то в глухой зимней тайге, видел его насквозь. Видел всю его убогую, жалкую сущность.
— Ты прав, — тихо сказал Артемий. — Я не заслуживаю, чтобы меня спасали.
Наступила тишина. Снег продолжал падать, засыпая машину, засыпая его последние надежды. Он ждал, что мальчик развернется и уйдет. Оставит его умирать в этом железном гробу, как он того заслуживал.
Но послышались снова шаги. Артемий открыл глаза. Мальчик стоял у самого стекла.
— Дед говорит, что нельзя оставлять человека в беде, даже если он врет, — сказал он нехотя. — Даже волка из капкана дед отпускает, если видит, что тот больше не сможет охотиться. Ты как волк. Раненый.
Он повернулся и крикнул в лес:
— Дедушка! Иди сюда! Тут человек!
Потом снова посмотрел на Артемия.
— Он позвонит в поселок. Там есть люди с сотовыми. Они приедут.
— Спасибо, — прошептал Артемий, и снова слезы выступили у него на глазах. Но на этот раз это были слезы облегчения. И стыда. Бесконечного, всепоглощающего стыда.
— Не надо, — мальчик поморщился. — Дед говорит, мужчины не плачут. Они исправляют то, что натворили.
Исправлять. Артемий смотрел, как мальчик отходит назад, уступая дорогу старому, коренастому мужчине в тулупе, который шел к машине, неторопливо и твердо. Исправлять. У него, возможно, есть шанс. Шанс позвонить Ирине. Сказать не «прости», а «давай попробуем». Шанс посмотреть в глаза отцу и сказать: «Я буду отцом. Научусь». Шанс перестать быть пустым.
Снег кружился за окном, но теперь он казался не саваном, а чистым листом. И Артемий, прикованный к своему металлическому кресту, впервые за долгие годы почувствовал, что хочет жить. Не просто существовать. А жить.
Старик, чье лицо было похоже на потрескавшуюся от морозов кору старого дуба, без лишней суеты оценил ситуацию. Его глаза, маленькие и пронзительные, как у лесной птицы, за секунду охватили искореженный металл, кровь на ковре и бледное, испуганное лицо Артемия.
— Жив еще, — констатировал он глухим, низким голосом. — И ноги прижало. Не вытащить так.
— Дедушка, позвони в поселок! — мальчик дергал его за рукав. — У дяди Миши есть телефон!
— Снегом дорогу замело, Серега, ни одна машина до вечера не проедет. Да и связи тут, гляди, нет. В низине мы.
Артемия бросило в жар от этих слов. Вечер? Он не продержится до вечера! Он истекает кровью!
— Помогите… — снова простонал он, чувствуя, как сознание начинает плыть. — Я… заплачу. Сколько скажете.
Старик медленно повернул к нему голову. Его взгляд был тяжелым и спокойным.
— Здесь не за деньги помогают. Здесь по-человечески. Серега, беги к избушке, принеси мою пилу-ножовку, тот самый брусок и аптечку. И спирту захвати.
Мальчик кивнул и пулей выскочил из поля зрения. Старик подошел ближе, наклонился, заглядывая в салон.
— Больно?
— Да… Ноги… не чувствую.
— Это и к лучшему. Держись, городской. Сейчас попробуем этот железный хлам распилить. Только не помри пока. Обидно будет стараться.
В его словах не было ни жалости, ни сочувствия. Была простая, суровая целесообразность. И почему-то именно это придало Артемию сил. Он кивнул, стиснув зубы.
Вернулся Сережа, принеся все, что просил дед. Старик, не теряя ни секунды, принялся за дело. Звук пилы, вгрызающейся в металл, оглушал. Каждый визжащий удар отзывался в висках Артемия. Он смотрел, как старик, не спеша, методично, пласт за пластом, снимает металл, освобождая ему путь.
— Как тебя звать-то? — спросил старик, не отрываясь от работы.
— Артемий.
— Я – Егор. А мальчонку ты знаешь. Внук мой. Сирота. Мать его, моя дочь, от тоски по тому прохвосту, что ее бросил, в реке утопилась. Пьяная была. Так и живем.
Артемий слушал, и ему было невыносимо стыдно. Его собственная драма, его «несчастная любовь» и нежеланный ребенок на фоне этой настоящей, суровой трагедии казались жалким спектаклем.
— Я… мне очень жаль.
— Жалость делу не помощник, — отрезал Егор. — Живи да других учи на своих ошибках. Вот ты, говоришь, ребенок у тебя будет. Будешь как тот козел, по миру пустишь его?
— Нет! — выкрикнул Артемий с такой силой, что сам удивился. — Нет. Я… я все исправлю. Я женюсь на его матери. Я буду его растить.
— Говоришь так, потому что при смерти, — безжалостно заметил Егор. — Очнешься в своей теплой квартире, все забудется. Снова начнешь гонять на своей железяке, баб менять.
— Нет! Клянусь!
— Не клянись. Делай.
Наконец, с оглушительным скрежетом, кусок металла отвалился. Егор отложил пилу.
— Ну, попробуем. Серега, иди сюда, помоги. Тяни его под мышки. Осторожно!
Мальчик подошел, его маленькие, сильные руки вцепились в плечи Артемия. Егор ухватился за его туловище. Резкая, адская боль пронзила все тело, когда его начали вытаскивать. Артемий закричал, не в силах сдержаться. Мир поплыл перед глазами, но он чувствовал, как его ноги, разбитые и окровавленные, но все же его ноги, высвобождаются из плена.
Его вытащили и осторожно уложили на разостланную на снегу куртку. Небо над головой было серым и бесконечным. Снежинки падали на его лицо, и он слышал их тихое, нежное прикосновение. Он был жив. На воле.
— Спирт есть, — сказал Егор, доставая запотевшую флягу. — Глотни. Боль уймет.
Артемий сделал большой глоток. Жидкость обожгла горло, разлилась по телу теплой волной. Действительно, стало легче.
— А теперь ноги смотреть надо.
Егор, не церемонясь, разрезал ножом дорогие шерстяные брюки Артемия. Ноги были в ужасном состоянии – рваные раны, синяки, одна голень неестественно вывернута. Возможно, перелом.
— До поселка на себе не донесем. Придется сани мастерить. Серега, иди, принеси те две длинные жердины, что у сарая лежат, и брезент.
Пока мальчик бегал, Егор промыл раны спиртом и наложил тугую, давящую повязку из бинтов из своей старой аптечки. Артемий стиснул зубы, стараясь не кричать.
— Спасибо вам, — прошептал он, когда боль немного утихла. — Я вас не забуду. Я… я вас отблагодарю.
— Говорил уже – не надо, — буркнул Егор. — Лучше того мальца своего не бросай. Вот и вся благодарность.
Сережа вернулся с жердями и брезентом. Ловкими, привычными движениями Егор соорудил подобие волокуш. Они с трудом, но перетащили Артемия на этот импровизированный носилки.
— Держись, городской, — сказал Егор, берясь за концы жердей. — До поселка километра три. Как бы не растрясло.
Дорога до поселка стала для Артемия новым видом пытки. Каждая кочка, каждый камень отзывались нестерпимой болью в разбитых ногах. Он смотрел на небо, на темные вершины сосен, на затылок Сергея, который шел впереди и помогал деду тащить ношу. И думал. Думал без остановки.
Он представлял лицо Ирины. Не заплаканное и испуганное, как в их последний разговор, а улыбающееся, счастливое. Он представлял маленькие ручки, которые будут хватать его за палец. Он думал о родителях. О том, как мать, узнав о беременности Ирины, сначала возмутится «неравным браком», а потом, увидев внука, растает. Отец… отец, наверное, скажет: «Наконец-то повзрослел».
Он понял, что все эти годы бунтовал не против семьи и детей, а против давления, против ожиданий. Но сейчас, глядя на Егора и Сережу, он понимал – семья это не про ожидания. Это про то, чтобы в трудную минуту кто-то принес пилу и спирт. Это про то, чтобы не оставлять в беде.
Наконец, они добрались до поселка – кучки покосившихся домов у заснеженной реки. Егор привез носилки к небольшому домику на окраине, где жил тот самый «дядя Миша» – сурового вида мужчина с исправным сотовым телефоном.
Пока дядя Миша, хмурясь, дозванивался до МЧС, Артемий лежал на лавке в горячей от жарко натопленной печки избе и смотрел на Сергея. Мальчик сидел у стола и пил чай, его щеки раскраснелись.
— Сережа, — тихо позвал Артемий. Мальчик обернулся. — Спасибо тебе. Ты… ты спас меня. Не только дед. Ты.
Сережа пожал плечами.
— Я ничего не делал.
— Ты не ушел. Ты позвал деда. Ты… дал мне шанс все исправить.
Мальчик внимательно посмотрел на него.
— А ты исправишь?
— Да. Обещаю.
Через два часа приехали спасатели на снегоходе. Артемия погрузили, поблагодарили Егора и дядю Мишу. Перед тем как тронуться, Артемий снова посмотрел на Сергея, стоявшего на крыльце рядом с дедом.
— Я найду вас! — крикнул он. — Я вернусь!
Мальчик не ответил. Он просто смотрел ему вслед.
В больнице областного центра, куда его доставили, Артемию сделали операцию. Ноги удалось спасти, хотя ходить он будет не скоро. Как только ему вернули телефон, он первым делом набрал номер Ирины. Руки дрожали.
— Алло? — ее голос был испуганным и уставшим.
— Ира… это я. Артемий.
В трубке повисла мертвая тишина.
— Я слушаю, — наконец, холодно сказала она.
— Ира, я… я в больнице. У меня авария. Но я жив. И я хочу сказать… Я был сволочью. Последней. Я не знаю, как простить себя за те слова. Но… если ты дашь мне шанс… Я хочу быть с тобой. И с нашим ребенком. Я все брошу. Всех. Только дай мне этот шанс. Пожалуйста.
Он говорил долго, сбивчиво, каясь и умоляя. Рассказал про аварию, про старика и мальчика, про свои мысли в занесенной машине. Он не просил прощения. Он просил шанса.
Ирина молчала. Потом он услышал тихий вздох.
— Я в городе. У своих родителей. Приезжай… как выздоровеешь. Поговорим.
Этих слов для него было достаточно. Это был его шанс.
Прошло полгода. Артемий, все еще передвигающийся на костылях, стоял на пороге той самой избушки в поселке. Рядом с ним была Ирина, ее живот был уже заметно округлен. Она нервно теребила край своего пальто.
Артемий постучал. Дверь открыл Егор. Увидев их, он не удивился, лишь кивнул.
— Заходите.
В избе пахло хлебом и дымом. Сережа сидел за столом и что-то чертил в тетрадке. Он поднял глаза и на мгновение замер.
— Я говорил, что вернусь, — сказал Артемий.
— Говорил, — согласился мальчик.
— Это Ирина. Моя… моя жена. — Артемий с гордостью произнес это слово. Они расписались месяц назад. Скандал с его родителями был грандиозным, но, увидев УЗИ снимок, они сдались.
Ирина улыбнулась Сереже.
— Спасибо тебе. Ты спас не только его. Ты спас нашу семью.
Сережа смущенно потупился.
Артемий достал из портфеля папку с документами.
— Егор Иванович, я не могу отблагодарить вас деньгами, вы бы их не взяли. Но я могу сделать кое-что другое. Я оформил на вас и Сережу дом в городе, если вы захотите переехать. И учредил стипендию для Сережи, чтобы он мог учиться, где захочет. Это не подачка. Это… инвестиция. В будущее человека, который спас мое будущее.
Егор долго смотрел на бумаги, потом на Артемия, на Ирину, на ее живот.
— Ладно, — наконец, сказал он. — Документы эти я приму. А переезжать… посмотрим. Мы тут с лесом сжились. Но Сереге учиться надо. Спасибо.
Он сказал это просто, без восторга, но и без отказа. Это было принято.
Перед уходом Артемий подошел к Сереже.
— Ты все еще думаешь, что богатые все врут?
Сережа задумался, потом покачал головой.
— Не все. Ты не соврал. Ты вернулся.
Артемий улыбнулся и положил руку на плечо мальчику.
— Я буду рад, если ты когда-нибудь приедешь в гости к нам. К моему сыну. Или к дочке. Я хочу, чтобы они знали старшего брата. Того, кто спас их отца.
Сережа впервые за все время улыбнулся. Широко, по-детски.
— Ладно. Приеду.
На обратном пути, сидя в машине (теперь он ездил только на большом, безопасном внедорожнике и только с водителем), Артемий обнял Ирину. Он смотрел на убегающие за окном сосны, на заснеженные поля, и думал о том, что его жизнь перевернулась не в тот момент, когда машина упала в кювет, а в тот, когда в разбитом окне появилось лицо мальчика с бездонными, мудрыми глазами. Он спас его не от смерти. Он спас его от самой жизни. От жизни пустой и бессмысленной. И теперь, глядя на жену, на ее живот, в котором билась новая жизнь, Артемий знал – его жизнь только начинается. И она будет настоящей.
Возвращение в Москву было похоже на попадание в другой, шумный и безразличный мир. Стекло и бетон высоток, спешащие толпы, вечный гул машин — все это теперь казалось Артемию неестественным, бутафорским после тишины и ясности таежного края.
Он сдержал слово. Роскошная квартира на Остоженке опустела. Дорогие безделушки, абстрактные картины, гардероб, стоивший годового бюджета небольшого города, — все это было продано с молотка или раздарено. Вырученные деньги он перевел в несколько проверенных благотворительных фондов. Скандал был оглушительным.
— Ты сошел с ума! — его отец, Владимир Петрович, багровел от ярости в своем кабинете с панорамным видом на Москву-реку. — Бросаешь бизнес! Распродаешь имущество! Из-за какой-то… беременной авантюристки и дурацкой аварии! Это временная слабость, Тема! Помешательство!
— Это единственное разумное решение в моей жизни, папа, — спокойно ответил Артемий, опираясь на костыль. — Я не бросаю бизнес. Я ухожу из оперативного управления. Остаюсь в совете директоров. Но моя жизнь больше не будет состоять только из него.
— И что ты будешь делать? Сидеть на шее у этой девицы? Чем кормить ее и ее ребенка?
— Нашей женой, — поправил его Артемий. — И нашим с ней ребенком. И кормить я их буду работой. Я открываю небольшую архитектурную мастерскую. Восстановлю старый особняк в центре. У меня есть проект.
Отец смотрел на него, не веря своим ушам. Архитектура была первой, юношеской страстью Артемия, которую когда-то Владимир Петрович назвал «блажью» и направил сына по финансовой стезе.
Мать, Лидия Семеновна, плакала тихо, но ее слезы были уже другими — не от бессилия, а от растерянности.
— Мы только хотели как лучше, сынок.
— Я знаю, мама. Но ваше «лучше» едва не убило меня. В прямом смысле. Теперь я буду сам решать, что для меня лучше.
Он женился на Ирине скромно, в узком кругу. Из его прежней жизни пришли лишь пара старых, проверенных друзей. Родители прислали дорогой, но безличный сервиз. Это была их последняя, молчаливая попытка сохранить лицо.
Новая жизнь началась в небольшом, уютном таунхаусе, который Артемий купил на первые деньги от продажи своих активов. Здесь не было блеска и пафоса, но было тепло. Буквально — камин потрескивал по вечерам, и образно — Ирина превращала пространство в дом. Ее беременность протекала легко, и она светилась изнутри.
Артемий с головой ушел в работу над своим особым проектом — реабилитационным центром для детей-сирот и детей, оказавшихся в трудной жизненной ситуации. Проект он назвал «Шанс». Вдохновением послужил Сережа. Чертежи, эскизы, согласования — он работал с упоением, которого не знал никогда. Это был его вызов прошлому, его искупление.
Однажды вечером, когда он сидел над планами, Ирина принесла ему чай.
— Ты счастлив? — тихо спросила она, садясь рядом.
Он отложил карандаш, обнял ее за плечи, положил руку на ее округлившийся живот и почувствовал легкий, едва уловимый толчок.
— Да, — ответил он, и это было чистой правдой. — Впервые в жизни. Я боюсь, конечно. Боюсь не справиться с отцовством. Боюсь, что бизнес рухнет. Но это здоровый страх. А не тот, вечный, животный ужас, что я испытывал раньше — страх не соответствовать, не угодить, оказаться недостаточно хорошим.
— Ты будешь прекрасным отцом, — сказала Ирина, целуя его в щеку.
Вскоре пришло письмо от Егора. Короткое, на листе в клетку, вырванном из школьной тетради. Писал, видимо, Сережа, под диктовку деда.
«Артемий. Получили бумаги. Спасибо. Дом в городе пока не нужен. Но Серега пошел в новую школу, в райцентре. Ездит на автобусе. Учится хорошо. Спасибо за стипендию. Лес по-прежнему кормит. Выздоравливайте. Егор. Привет Ирине.»
Артемий хранил это письмо в столе, рядом с первым УЗИ-снимком их ребенка. Два самых важных документа его новой жизни.
Роды были долгими и трудными. Артемий не отходил от Ирины ни на шаг, держа ее за руку, вытирая пот со лба, шепча слова поддержки. Когда раздался первый крик — пронзительный, чистый, полный жизни, — он разрыдался. Это были слезы не боли, а невероятного, вселенского облегчения и счастья.
— У вас сын, — сказала акушерка, кладя младенца ему на грудь.
Крошечное, сморщенное существо, пахнущее молоком и чем-то бесконечно родным. Он смотрел в синие, ничего не видящие глазки и понимал — вот он. Главный проект его жизни. Его искупление и его будущее.
Ирина, изможденная, но счастливая, улыбалась им обоим.
— Как назовем?
— Матвей, — не раздумывая, сказал Артемий. — В честь… в честь одного очень мудрого человека, который дал мне шанс.
Он не стал объяснять, что «Матвей» в переводе с древнееврейского означает «дар Божий». Или «дар Яхве». Для него это имя навсегда будет связано с лесом, снегом и мальчиком, который не прошел мимо.
Прошло два года. Стройка центра «Шанс» была в самом разгаре. Артемий, уже без костылей, но с легкой хромотой, лично объезжал объект, спорил с прорабами, вносил правки. Это было его детище, его наследие.
Однажды к нему на площадку подошел прораб.
— Артемий Сергеевич, тут к вам паренек пришел. Говорит, знакомые.
Артемий обернулся. На пыльном пятачке перед бывшим особняком стоял Сережа. Он вытянулся, повзрослел, но глаза остались теми же — взрослыми и внимательными. Рядом с ним, опираясь на палку, стоял Егор.
Артемий, не скрывая улыбки, пошел к ним навстречу.
— Сережа! Егор Иванович! Вы в городе!
— Приехали по делам, — кивнул Егор. — Решили проведать. Место у тебя хорошее. С размахом.
— Это благодаря вам, — сказал Артемий. — Пойдемте, покажу.
Он водил их по стройке, показывал чертежи будущих игровых комнат, учебных классов, жилых помещений. Рассказывал о программах адаптации, о психологах, о поиске приемных семей.
Сережа слушал, внимательно глядя на него.
— Ты не соврал тогда, — наконец, сказал он. — Ты все исправил.
— Я стараюсь, Сереж. Каждый день.
В тот вечер они ужинали в таунхаусе у Артемия и Ирины. Маленький Матвей, кареглазый и курносый, неуверенно топая, носился по гостиной, хватая Сережу за штанину и что-то лопоча на своем языке. Сережа, к удивлению взрослых, с необычайной нежностью и терпением возился с малышом, показывая ему деревянную птичку, которую вырезал ему в подарок.
Ирина налила чай, глядя на эту сцену.
— Егор Иванович, Сережа… Спасибо вам. Вы не просто спали его, — она кивнула на мужа. — Вы спасли нас всех.
Егор молча поправил свою неизменную фуражку.
— Судьба, видно, такая у вас была. Встретиться. Каждый человека спасает, как может. Ты — своего сына и чужих детей, — он кивнул на Артемия. — Мы с Серегой — тебя. Замкнулся круг.
Провожая их до гостиницы, Артемий положил руку на плечо Сереже.
— Учись хорошо. Поступишь, куда захочешь. Я всегда помогу. Ты… ты как старший сын. Понимаешь?
Сережа посмотрел на него, и в его глазах Артемий увидел не детскую серьезность, а зарождающуюся уверенность взрослого человека.
— Понимаю. Спасибо… отец.
Это слово прозвучало тихо, но для Артемия оно значило больше, чем все титулы и звания его прошлой жизни. Он обнял мальчика, чувствуя, как что-то щемящее и теплое накатывает на сердце.
Стоя на пороге своего дома, он смотрел, как фигуры Егора и Сережи растворяются в вечерних сумерках. Он думал о причудливых путях судьбы. О том, как одна ночь, одна ошибка, одно случайное встреченное в лесу лицо могут перевернуть всю жизнь. Он больше не был тем богатым, пустым и испуганным мальчиком в дорогой машине. Он был мужем. Отцом. Другом. Делом, которое он оставит после себя, будут не цифры на банковском счете, а спасенные детские судьбы.
Он вошел внутрь, в свет и уют, где его ждали жена и сын. Его семья. Его настоящая, выстраданная, бесценная жизнь. И он наконец-то был дома.
Читайте и другие наши рассказы:
Пожалуйста, дорогие наши читатели, оставьте несколько слов автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить. Виктория будет вне себя от счастья и внимания! Можете скинуть небольшой ДОНАТ, нажав на кнопку внизу ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера!)