Зовут меня Николай Попович, родился я в 1926-м. Когда война эта проклятая грянула, мне пятнадцать лет было.
Я, как сейчас помню, когда мама сказала, что война, — я заплакал. Знаешь, почему? От досады! Я ж летчиком мечтал стать, как Чкалов. А тут война! Думаю: «Ну всё, сейчас наши немцев быстро разобьют, и война кончится. А я так и не повоюю, на самолете не полетаю!» Вот ведь какое мальчишеское состояние было...
А через несколько дней вся Москва опустела. Всех молодых ребят в армию призвали. Город враз всю красоту потерял, одни женщины да старики.
Я хорошо помню ноябрь сорок первого. Паника в Москве страшная. Немцы летали уже открыто, думали, всё, взяли город. Все бежали. Помню, как фабрику «Большевик» грабили. Тащат ящики с печеньем, шоколадом... Ни охраны, ничего. Голод ведь, карточки. Я и сам что-то тащил.
Немцы тогда листовки с самолетов кидали. Я вот три штуки до сих пор помню.
Одна такая, с юморком их дурацким:
«Советские дамочки, не ройте ваши ямочки!
Приедут наши таночки, зароют ваши ямочки!»
Вторая — Гитлер сидит на стуле, на баяне играет, а под ним карта: Украина, Белоруссия, наши земли... А в уголке Сталин на горбушке сидит и плачет. Мол, гуляй последний денечек.
А третья — с пропуском. «Сталин и его жидовская банда»... Ну, понятно.
Было очень голодно. И я пошел на завод авиационных двигателей. Не столько из патриотизма, сколько из-за пайки. У рабочего карточка была на 700 грамм хлеба, а у иждивенца — 400. Разница! Мужиков-то не было, меня, пацана, взяли учеником слесаря.
А как наши немцев под Москвой разбили, такая радость была, такая гордость! Всё, решил — пойду воевать. Я в военкомат пришел, наврал, что нигде не работаю, мол, сбежал с завода. Мы ж все патриоты были. Как это так, от армии «косить»? Стыдно было!
Так я в ноябре сорок третьего и ушел.
Училище и «окопная наука»
Попал я в пехотное сержантское училище под Костромой. Ну что сказать... кормили очень хорошо. А вот учиться было тяжко. Зима, холодно, шинели у нас были дырявые, простреленные. Рукавицы, шапки... А ты копай эту мерзлую землю. Пулемет поставь, к обороне готовься.
Мы должны были учиться шесть месяцев, а нас через пять уже на фронт. Недоучили. И вместо сержантов нам всем присвоили... ефрейторов. Вот так «повысили».
Мамка как узнала, что я на фронт, так и стала плакать. Она у меня верующая была, всё в церковь ходила. А я ж комсомолец, какая вера...
Прибыли мы на 3-й Белорусский фронт. И первое мое чувство, не поверишь, — разочарование. Тишина! Траншеи глубокие, немцы где-то там, пускают ракеты свои осветительные... Скучно.
Кормили — на убой! Училище и рядом не стояло. Американская тушенка «Второй фронт» была всегда. Суп, каша, хлеб свежий. Даже сырой эту тушенку можно было есть, она вкусная. Шинели у нас были английские, ботинки тоже. Помощь союзников была колоссальная, что уж там.
Стоишь у пулемета «Максим», два часа на немцев глядишь, два часа отдыхаешь.
Помню, подходит лейтенант: «Попович, сейчас наши разведчики пойдут "языка" брать. Ты не стреляй, смотри в оба». Гляжу — пять ребят крепких, в маскхалатах, с автоматами, гранатами... поползли через нейтралку. Жуткое дело. Минут через сорок стрельба у немцев. А потом гляжу — движение. Тащат здоровенного немца, кляп во рту. Притащили.
Пока затишье было, нас, молодых, «старики» учили. Окопники. Это, внучек, главная наука на войне, чтобы выжить.
Правило первое: «Непременно окапываться». Всегда. Только остановился — копай.
Правило второе: «Не стреляй, не обнаруживая себя». Не пали в белый свет, жди наверняка, иначе тебя снайпер или миномет угробит.
Правило третье: «Никогда не ешь перед боем». Почему? «В пузо ранит, — говорят, — умрешь. А на голодный желудок если, то, может, и выживешь».
Правило четвертое: «Спереди не суйся, сзади не отставай».
И самое главное: «Никогда не снимай сапоги с убитого». Говорят, верная примета, что и тебя убьют. Я, правда, один раз с пленного немца сапоги снял, уж больно хорошие были... Но с убитого — никогда.
Отдыхать нас отводили во второй эшелон. Ну и там мужики, конечно, разговоры заведут... про девок. А мне ж и 18 не было, я девочку ни разу не целовал! Мы ж целомудренные ребята были. Сидишь, они травят, а ты краской заливаешься. Они хохочут: «Эй, гляди, "петушок" наш покраснел!»
Адский "Максим" и немецкий "Ванюша"
А потом началось наступление. Операция «Багратион». Ох, что было... Я вам скажу, от своей же артиллерии страшно стало. Такой огонь по немцам был, колоссальная подготовка! А потом пошли дивизии прорыва. А уж за ними — мы.
И вот тут я понял, что такое быть пулеметчиком. Я ж не пехотинец с винтовкой да мешочком. У меня «Максим»! А «Максим» — это адская машина. Тело пулемета весит 56 килограмм. Плюс станок, плюс щит (который мы, правда, часто снимали, потому что это мишень), плюс четыре-пять коробок с лентами... Всё это на себя вешаешь и тянешь. А надо ж не отставать, огневую точку сделать, окопаться, пристреляться...
Идем, идем, идем... Вечер, ночь. Усталость такая, что ног не чуешь. Ляжешь на привале, только глаза закроешь — офицеры с матами, пинками: «Вставай! Идти!»
Я, грешным делом, думал: «Господи, хоть бы убило уже! Сил нет никаких».
Помню, наступали на одну станцию, а там эшелон немецкий. Они из него как начали строчить из пулеметов... А мы как дали «Ура!» — и влетели в этот эшелон. А там... шоколад, консервы... Мы давай всё это хватать. И тут — бомбежка! «Юнкерсы» пикируют, бомбы воют... У-у-ух! Мы кто куда. Отбомбились — мы опять к вагонам.
Но страшнее бомбежки — минометный обстрел. Это, братцы, не приведи Господь.
Я уже после войны как-то встретился с Иннокентием Смоктуновским, актером. Он тоже фронтовик. Сидим, выпиваем. Я его спрашиваю: «Иннокентий Михайлович, а что для вас самое страшное на фронте было?» Он так побледнел: «Минометный обстрел». Говорит: «Как только начинается, я одну молитву "Отче наш" шептал. И спасён».
И я так же. Вся беда миномета в том, что он не делает воронки. Он бьет о землю и осколками сечет всё живое вокруг. Если в чистом поле застанет — всё, все погибли.
Тут одно спасение — твоя саперная лопатка. Как только засвистело — падаешь и копаешь. Копаешь, как крот. Зарылся ниже уровня земли, закурил — значит, выжил.
У немцев были шестиствольные минометы. Мы их «Ванюшами» звали. Как он заиграет, как запоет... спасения нет.
Вообще, немцы воевали грамотно. У них пулемет MG весил 10 килограмм, охлаждение воздушное, лента металлическая. А наш «Максим» — старье 14-го года. Водяное охлаждение! Надо с собой еще и воду таскать, потому что кипит, перегревается. Лента матерчатая, рвется, заедает.
Немцы в атаку напролом, на пулеметы, не ходили. Они обходили, с флангов. И у них были траншеи — с ходами сообщения, брустверами. А у нас часто — окопная система. Это когда ты сидишь в ямке здесь, а твой товарищ — в пяти метрах, в другой. Снаряд попал — и нет никого.
Последний бой и шлем, который спас жизнь
Форсировали мы Березину. Помню, идем, а по дороге — и мы, и машины, и лошади. Целая дивизия растянулась. И вдруг — «Юнкерсы», штук двенадцать, и «Мессеры» их прикрывают. Как начали они нас клевать! «Воздух!» — кто куда. Я — в канаву, лежу, смотрю. Мне ж интересно, мальчишка!
И тут, откуда ни возьмись, — два наших истребителя. Один сразу с «Мессерами» бой завязал, двоих сбил! А второй пошел «Юнкерсов» клевать. Они ж тяжелые, с бомбами. Он их, как цыплят, одного за другим! Штук пять сжег. Остальные бомбы побросали кое-как — и удрали. Вот геройство было!
Потом форсировали Неман. Это было страшно. Немцы на том берегу, всё пристреляно. Плавсредств почти нет. Кто на чем. Я свой пулемет на какую-то лодчонку погрузил. Минометы бьют, пули свистят. Но мы — ух! — переправились. Только на берег выскочили — сразу в песок зарылись.
И тут немцы пошли в контратаку. Пьяные, орут что-то. А нас там горстка, да мой пулемет. Ну, мы им дали! Уложили всех. Я за тот бой орден Красной Звезды получил.
Провоевал я всего четыре месяца. Два в обороне, два в наступлении. Я даже подружиться ни с кем не успел. В наступлении, в пехоте... день-два — твоего товарища или убило, или ранило. Каждую неделю новое пополнение приходит, необстрелянное. То, что я четыре месяца продержался, — это чудо.
Последний свой бой помню в мельчайших деталях. Это было в конце сентября 44-го, уже в Восточной Пруссии.
Взяли мы с ходу одну важную высоту. Меня с моим расчетом (был у меня напарник Дорошенко, ему лет 45, а мне 18) оставили на этой высоте. Мы окопались, я пулемет пристрелял и завалился спать. Усталость была страшная, всегда спать хотелось.
Сумерки. Вдруг крики: «Немцы!» Гляжу — идет их самоходка «Фердинанд» и пехота перебежками. Я сразу дал очередь...
И тут — удар! Страшная вспышка. Меня завалило землей.
Мы с Дорошенко откопались, отплевались и побежали. А по нам сзади, с пят, наши же минометчики стали стрелять. Мы к ним в траншею: «Вы что, сдурели, по своим?!» А они: «А вы что бежите? Немцы за вами!» И точно, немцы за нами. Ну, наши минами как дали — те и утихли.
Прибегаю я в штаб батальона. А майор как глянет: «Где пулемет?!»
Я: «Там... остался...»
Он как заорет: «Пулемет оставил?! Трибунал! В штрафбат пойдешь, в первых рядах!»
Ну, терять нечего. Я пошел назад. Со мной еще солдаты. Бежим, кричим «Ура!». Смотрю — стоит мой «Максим». Ему пулей крышку короба заклинило. Я его прямо обнял, родного. Притащил к майору.
Вечером пошел получать новый пулемет. Холодновато было. Гляжу — каска валяется. Я каски никогда не носил — тяжело, неудобно. А тут думаю: «Дай-ка надену, всё теплее». И одел.
Ночью начался бой. Я стал стрелять. И вдруг — удар. И всё. Потерял сознание.
Очнулся — лежу. Руку и ногу левую не чувствую. Вся траншея в крови. И жажда... Господи, какая жажда! Я вам передать не могу. Я бы за один глоток воды тогда всё на свете отдал.
Это я уже потом, когда верующим стал, понял. Когда читал, как Господь на кресте, пронзенный, истекая кровью, сказал: «Жажду!». Вот какую муку он пережил...
Ну, а потом меня санитары вытащили. Санбат, госпиталь, операция. Трепанация черепа. Осколки из головы тащили. И в тыл, в Оренбург (тогда он Чкалов назывался).
Вот так для меня война и кончилась. А каска та, что я случайно надел, мне жизнь и спасла. Видно, Бог хранил.
Рассказ создан на основе видео выступления ветерана на Ютуб
📖 Все истории и рассказы из этой серии
Дорогие читатели!
Мы в неоплатном долгу перед защитниками нашей Родины. Сегодня у нас есть возможность отблагодарить не только словом, но и делом. Вы можете оказать реальную помощь ветеранам через благотворительный фонд "Память поколений". Давайте покажем им, что их подвиг не забыт.