***
Было то время года, когда солнце в этих краях умирало, превращаясь в бледное, выцветшее пятно на свинцовом небосводе. Дни были короткими, как предсмертный вздох, а ночи — долгими, бездонными и полными шорохов, что были похожи не на звук, а на шевеление чего-то незримого под тонкой плёнкой реальности. В избушке на окраине деревни, что тонула в вековых сугробах, жил Емеля. Он не был ленив — он был поражён онемением воли, той самой, что охватывает душу при виде бескрайней, безразличной белизны полей и ледяного, молчащего неба.
Однажды, когда мороз сковал даже воздух, превратив его в колющие иглы, пошёл он на реку. Вода подо льдом была не просто чёрной. Она была густой, как смола, и мерцала фосфоресцирующим, зловещим светом, будто в глубине горели подводные города невыразимых существ. Прорубив лунку, он зачерпнул ведро этой тёмной влаги, и вместе с ней в его ведро попала Щука.
Но это была не рыба. Её чешуя отливала не серебром, а тусклым металлом древних метеоритов, а глаза были двумя крошечными безднами, в которых пульсировали чужие звёзды. Она не билась. Она смотрела на него, и в его сознании, холодном и пустом, прозвучал Голос. Он не был соткан из звуков. Это было ощущение ледяных игл, вонзаемых прямо в мозг, скрип ломающихся геометрических аксиом.
«Отпусти, смертный комок плоти. И я исполню. Но не желания твоей ничтожной души. А желания Той Бездны, чьим голосом я являюсь».
Емеля и его разум, уже отравленный тоской этого места, не смог сопротивляться. Он разжал пальцы. Тварь скользнула обратно в чёрную воду. С того мгновения мир вокруг него стал иным. Он увидел его истинное лицо — не творение Божье, а случайный, болезненный нарост на теле бесконечно более чудовищной вселенной.
Первое повеление пришло само, как неконтролируемый импульс:
«По щучьему велению, по моему прошению, ступайте, вёдра, домой сами».
Деревянные вёдра не просто покатились. Они исказились, их форма стала неестественной, угловатой, они поползли, извиваясь как многоножки, оставляя за собой на снегу слизкие, тёмные следы. В их движении была не магия, а отвратительная пародия на жизнь.
Всё пошло по нарастающей. Его слова, его мысли стали материализоваться, но не так, как в сказках. Когда он приказал дубинке избить боярскую стражу, та не просто избила их — она размножилась, породив с десяток идентичных сущностей, которые продолжили своё дело, долбя уже бездыханные тела с монотонной, механической точностью, заполнив улицу мерзким стуком по костям и мокрому мясу.
Когда царь, существо пузатое и жалкое, возомнившее себя властителем этого места, потребовал его к себе, Емельян пожелал оказаться во дворце. Пространство вокруг него взвыло. Он не перенёсся — его вырвало из одной точки реальности и вмазало в другую. Он очнулся в тронном зале, его тело было покрыто кристалликами инея, пахнущего озоном и чем-то старым, как сама смерть. Стены дворца извивались, как кишки, а с потолка капала не вода, а тёплая, солёная жидкость.
Царевна, на которую он должен был жениться, была прекрасна. Слишком прекрасна. Её кожа была идеально гладкой, как у фарфоровой куклы, а глаза — стеклянными и неподвижными. Когда она улыбалась, её губы растягивались в неестественной, застывшей гримасе. Она была не живой, а ещё одним «исполненным желанием» — идеальной, но бездушной куклой, созданной силами, не понимающими, что такое жизнь.
И Емеля понял. Понял ужас своей ситуации. Он не был хозяином. Он был рупором. Свечой, привлекающей мотыльков безумия. Каждое его слово, даже случайная мысль, тут же искажала реальность, вплетая в неё уродливые, кошмарные узоры. Он пытался замолчать, но мысли текли сами, рождая новые чудовищные картины. Дома в деревне начинали медленно дышать, лес за окном шептал на языке, от которого кровоточили уши, а солнце на небе замерло, превратившись в неподвижный, осуждающий глаз.
Он стоял на пороге своего нового, золотого дворца, смотря на искажённый мир, который сам же и создал. Царевна-кукла безэмоционально держала его за руку. Вёдра, палки, сани — все эти «исполненные» предметы — стояли вокруг, их безжизненные «лица» были обращены к нему в немом ожидании следующего приказа.
Бежать было некуда. Спастись — невозможно. Его воля, его «хотение» были ключом, отпиравшим дверь для вещей, которым не следовало быть. И дверь эту уже нельзя было закрыть.
Последней его мыслью, которая тут же начала материализовываться, был крик: «Я хочу, чтобы всё исчезло! Чтобы было тихо!».
И мир начал подчиняться. Он начал не исчезать, а сворачиваться. Ткань реальности пошла складками, как смятый пергамент. Краски сползали, как струйки слизи. Звуки затихали, поглощаемые нарастающим, вселенским гулом.
Емельян упал на колени, глядя, как его дворец, его кукла-жена, искажённые деревья и бледное солнце начинают растворяться в абсолютной, беззвёздной черноте. Не в пустоте. В Ничто. В то самое Ничто, чьим эхом была та Щука.
И Голос прозвучал в его разуме в последний раз, беззвучный и всеобъемлющий:
«Наконец-то. Тишина».
Вечная. Бесконечная. Безысходная.