Проснулась Анна Ивановна среди ночи от плача. Кто-то плакал совсем рядом, тихо так, жалобно. Она глаза открыла, посмотрела по сторонам. В комнате темно, никого. Часы на стене показывали без двадцати четыре.
- Господи, ну что за ерунда, - пробормотала она и перевернулась на другой бок.
А плач не прекращается. Тихий такой, надрывный. Женский голос. Анна Ивановна села на кровати, прислушалась. Звук вроде как совсем близко, у самого изголовья.
- Совсем уже, наверное, с ума схожу, - встала она, включила торшер.
Обошла комнату, заглянула даже на кухню. Никого. Вернулась обратно, стала поправлять подушку, и тут нащупала под ней что-то твёрдое. Подняла подушку, а там фотография. Старая, в потрескавшейся рамке. Девушка молодая на ней, лет двадцати, с косами длинными. Глаза грустные такие. Позади дом деревянный с наличниками резными.
- Откуда это здесь взялось?
Анна Ивановна точно помнила, что ничего под подушку не клала. И девушку эту в первый раз видит. Может, прежние жильцы забыли? Хотя квартиру она полгода назад снимала после развода, и там пусто было всё.
Положила фотографию на тумбочку и легла обратно. Плач стих сразу. Заснула быстро, даже не заметила как.
И сон ей странный приснился. Стоит она во дворе деревенского дома, того самого, что на фотографии. Рядом парень молодой в военной форме девушку с косами обнимает.
- Я вернусь, Катюша, обязательно вернусь, - говорит он.
- А если не вернёшься? - шепчет девушка.
- Тогда ищи меня во снах. Буду приходить к тебе каждую ночь, пока ты меня помнишь.
Утром проснулась Анна Ивановна с тяжёлой головой. Сон такой яркий был, что всё помнила до мелочей. Запах сирени. Ткань шершавую гимнастёрки. Даже вкус солёных слёз на губах.
- Ну вот, совсем крыша поехала, - сказала она сама себе, вставая с кровати.
Фотография на тумбочке лежала. Взяла её в руки, рассмотрела. На обороте выцветшими чернилами написано было: «Катя. 1941 год».
Весь день не могла она отделаться от странного ощущения. На работе коллега Людмила спросила:
- Аня, ты чего такая бледная? Заболела?
- Да нет, не выспалась просто. Ерунда всякая снилась.
- А что снилось?
Анна Ивановна помолчала. Не хотелось ей про фотографию рассказывать, но Людмила единственная подруга была в новом городе.
- Люда, а ты веришь, что сны могут быть чужие?
- Как это чужие?
- Ну, что мы можем видеть сны других людей. Или тех, кто уже умер.
Людмила фыркнула.
- Аня, ты про что вообще? Сны - это просто мозг информацию за день перерабатывает. Всё.
- Наверное, - вздохнула Анна Ивановна.
Но не верила она в это объяснение. Вечером дома достала коробку с бабушкиными вещами. Может, там что-то похожее найдётся. Но в коробке только письма пожелтевшие, пуговицы, кружева и всякая мелочь.
Легла спать, убрав фотографию в комод подальше. Ночью снова проснулась от плача. Теперь громче, отчётливее. Голос женский причитал:
- Ванечка, Ванечка мой, где ты? Почему молчишь?
Сердце застучало так, что в ушах звенело. Включила свет. Никого. Встала, подошла к комоду, открыла ящик. Фотография на месте лежала. Взяла её в руки и почувствовала тепло какое-то странное.
- Что ты от меня хочешь? - спросила она вслух.
Конечно, ответа никакого. Вернулась в кровать и положила фотографию обратно под подушку. Сама не поняла, зачем так сделала. Просто почувствовала, что надо.
Заснула сразу. И опять тот же двор, только лето теперь. Жаркое, пыльное. Катя на крыльце сидит, письма перебирает. Много их, целая пачка, ленточкой перевязана.
- Мама, а почему от папы давно ничего нет? - мальчик маленький лет пяти подбежал к ней.
- Потому что война, сынок. Письма долго идут.
- А когда папа вернётся?
- Скоро. Война кончится, и папа вернётся.
Но в глазах её страх. И тоска бесконечная.
Проснулась Анна Ивановна в слезах. Подушка мокрая. Не сразу поняла, плакала во сне или наяву. В комнате пахло чем-то старым, затхлым.
На работу пришла с опухшими глазами. Людмила сразу заметила.
- Аня, ты плакала что ли?
- Да так, ерунда. Сны опять.
- Слушай, может, к психологу сходишь? Развод, переезд. Это стресс всё. Вот мозг и выдаёт.
- Может, - согласилась Анна Ивановна.
Только понимала, что не в стрессе дело. Вечером пошла к соседке, старушке Клавдии Петровне. Та в этом доме с самого начала живёт.
- Клавдия Петровна, а кто в моей квартире раньше жил?
Старушка прищурилась.
- А никто особо. Квартира долго пустовала. Последние жильцы года три назад съехали. Молодая пара, шумные были. А до них кто, уже не помню. Старая я, память не та.
- А может, что-нибудь необычное про эту квартиру слышали?
- Необычное? - Клавдия Петровна насторожилась. - А ты что спрашиваешь?
- Да так, интересно просто.
- Ну, бабки тут говорили, что место нехорошее в этой квартире. Женщина одна в пятидесятых годах жила, так до конца жизни мужа с войны ждала. Каждую ночь у окна сидела. Не дождалась. Похоронку получила уже после войны, через год. А она всё равно верила, что живой он. С ума сошла от горя, говорят. Вот и ходит душа её неприкаянная, наверное.
- А как звали её?
- Катериной, кажется. Давно это было, точно не помню.
Вернулась домой Анна Ивановна, достала фотографию, долго смотрела. Значит, это та самая Катя. Которая ждала Ваню и не дождалась. Чьи сны теперь ей снятся.
- Что ты хочешь сказать мне? - спросила вслух. - Почему приходишь?
Ночью сон был особенно яркий. Катя у окна стоит, старая уже, седая, но в глазах та же тоска. За окном снег.
- Он обещал вернуться, - шепчет она. - Обещал приходить во снах. А я не вижу его. Почему?
И поняла вдруг Анна Ивановна. Катя ждала снов о муже, а снились только воспоминания. Она не могла отпустить прошлое, не могла простить себе, что забыла его лицо, голос. Застряла между жизнью и смертью, между памятью и забвением.
Утром точно знала, что делать. Взяла фотографию и поехала в архив. Там в пыльных папках искала информацию об Иване. Фамилию у Клавдии Петровны узнала. Весь день искала, к вечеру нашла.
Иван погиб в сорок третьем под Курском. Похоронка пришла только в сорок шестом, когда разбирали документы. Но самое главное - в архиве сохранилось последнее письмо его. Которое так и не дошло.
Переписала Анна Ивановна его дрожащей рукой. В письме Иван писал Кате, что любит, что думает о ней каждую минуту, что вернётся, если не в реальности, то во снах. Просил не плакать, жить дальше, быть счастливой.
Дома положила текст письма под подушку вместе с фотографией. В ту ночь плача не было. Только шёпот тихий:
- Спасибо.
А потом последний сон приснился. Катя на крыльце стоит, молодая, красивая, с косами. К ней Иван идёт, улыбается. Обнимает её, и растворяются они в золотом свете летнего утра.
Проснулась Анна Ивановна со спокойным сердцем. Фотография под подушкой пожелтела ещё больше, будто постарела за одну ночь на десятки лет. А к вечеру рамка треснула, стекло рассыпалось.
Людмила на работе перемену заметила.
- Аня, ты какая-то другая. Посветлела что ли?
- Просто выспалась наконец.
Больше не рассказывала она подруге про сны. Некоторые вещи нужно при себе держать. Их всё равно никто не поймёт. Но теперь точно знала, что сны бывают разные. Свои и чужие. И чужие сны приходят не просто так. Они приходят, чтобы что-то исправить, завершить, отпустить то, что душу держит в плену.
Фотографию отнесла на кладбище. Клавдия Петровна подсказала, где похоронена Катерина. Могила старая, запущенная, крест покосился. Прибралась Анна Ивановна, цветы поставила, фотографию положила к памятнику.
- Отдыхай спокойно, - сказала она. - Он ждёт тебя. Теперь вы вместе.
Домой возвращалась, и чувствовала лёгкость странную, будто груз тяжёлый с плеч сняла. Её собственная жизнь тоже внимания требовала, раны после развода нуждались в исцелении. Но теперь, помогая чужой душе покой обрести, Анна Ивановна поняла, что и сама готова дальше идти.
В ту ночь снились обычные сны. Яркие, путаные, свои. И это было прекрасно.