Мне осталась одна забава:
Пальцы в рот — и веселый свист.
Прокатилась дурная слава,
Что похабник я и скандалист.
В этих строка Есенин точно описал последние 5 лет своей жизни. Как сегодня бы сказали:
«Поэт не сходил с полос жёлтых газет».
Но он и не скрывал, что его формула:
Золотые, далекие дали!
Все сжигает житейская мреть.
И похабничал я и скандалил
Для того, чтобы ярче гореть.
Вот о житейской мрети и скандалах, которые помогли ему ярче гореть и поговорим в этой статье.
Америка, 1922–1923: полицейские участки, штрафы, холодные газетные строки
Его приезда ждали афишы и репортеры — «русский поэт» рядом с мировой звездой Айседорой Дункан. А потом — ночи, когда нерв и алкоголь делали своё. Сцены в отелях кончались вызовом полиции: формула в квитанциях и заметках повторялась как припев — «disorderly conduct» (нарушение общественного порядка). Утром он выходил на свет «помятый и светлый» и шутил, будто Америка просто слишком громкая для русской души.
Одна газета США, 1923 пишет: «…arrested on charge of disorderly conduct; fined…»
Есенина бесило не то, что его постоянно преследовали правоохранительные органы, а то, что в газетах его называли просто «молодой муж Дункан». Здесь его никто не знал, а поэзия тем более не была в чести. Как сам Есенин напишет в заметках по приезду:
Кроме фокстрота, здесь почти ничего нет. Здесь жрут и пьют, и опять фокстрот. Человека я пока еще не встречал и не знаю, где им пахнет. В страшной моде господин доллар, на искусство начхать — самое
высшее музик-холл. Я даже книг не захотел издавать здесь, несмотря на дешевизну бумаги и переводов. Никому здесь это не нужно.
Ну и е*ал я их тоже с высокой лестницы. Если рынок книжный — Европа, а критик — Львов-Рогачевский, то глупо же ведь писать стихи им в угоду и по их вкусу. Здесь все выглажено, вылизано и причесано так же почти, как голова Мариенгофа. Птички ка*ают с разрешения и сидят, где им позволено. Ну, куда же нам с такой непристойной поэзией?
Позже выйдет более цензурированная версия, но друзья Есенина вспоминают, что матерился он чуть ли не через каждое второе слово, когда рассказывал о своей поездке в США. А вот заметка от 28 декабря 1925 года, опубликованная в The New York Times, где прямым текстом говорится, что у Есенина было тяжелое нервное расстройство и он покончил с собой. Тем не менее, там соглашаются, что это был великий русский поэт. Уже тогда.
Берлин, 1922: ночь в гостинице и дипломатические извинения
Европейский лоск и русская тоска плохо уживались в одной комнате. В берлинской гостинице скандал закончился вмешательством администрации и счётом за «ущерб имуществу». Немецкие хроники писали сухо и вежливо, но по существу. Для него это была ещё одна ночь, когда слова рассыпаются быстрее, чем собираются. Дункан всё оплатила.
Заметки берлинской прессы и воспоминания из круга гастролей Дункан подтверждают инцидент и последующие извинения.
«Страна негодяев», 1923–1924: сорванные чтения и драки в фойе
Он читал поэму как вызов «начальственному тону» новой эпохи. Залы разделялись пополам: «Браво!» и «Долой!» гремели одновременно. Несколько вечеров кончались свистом, перебранкой, хлопаньем дверей. Его уводили друзья — прежде чем пришла милиция.
Стенографическая помета из отчётов о вечере: «Шум в зале. Реплики. Чтение прервано».
Газетные рецензии и стенограммы вечеров фиксировали срывы чтений «Страны негодяев»; мемуары журналистов подтверждают драки в фойе. Но на секунду представьте, чтобы у нас со сцены сегодня читали вот такое:
В этом мире немытом
Душу человеческую
Ухорашивают рублем,
И если преступно здесь быть бандитом,
То не более преступно,
Чем быть королем…
Москва, 1919–1921: «Стойло Пегаса», летящие стаканы, визиты милиции
Имажинистские ночи были похожи на ярмарочный аттракцион. «Стойло Пегаса» гремело — читали, спорили, швыряли тосты и строки. Иногда по стеклу летели не только рифмы. Милицейский постовой за дверью делал вид, что не замечает — «поэты работают».
А. Мариенгоф вспоминает:
«Мы кричали до хрипоты. Стаканы, стихи и смех летели в одну сторону».
Мемуары Мариенгофа и Шершеневича сходятся в описании бурных ночей и вызовов полиции.
Кавказ, 1924: горячие вечера Тифлиса и Баку — танцы на столе, срывы ужинов
Южные города распахивали окна настежь. В одном из ресторанов поэт встал на стол, читая «Персидские мотивы» — вместо аплодисментов вышел администратор. Его спустили на пол, он рассмеялся:
«Простите. В Востоке виноват восток».
Также есть воспоминания, что во время своей поездки на Кавказ Есенин прыгнул в чан с нефтью. Потом ещё 2 недели лежал в больнице от воспаления лёгких, за то, что отмывался в холодной реке. У меня есть подробная статья об этом:
Москва, 1919–1920: «Исповедь хулигана» как перформанс — эпатаж, выкрики, охрана у дверей
Он читал «Исповедь хулигана» так, словно суд и подсудимый — один и тот же человек. Публика отвечала криками, а официанты прятали стекло под стойку. Ночь знала: поэт пришёл спорить до конца.
Газеты трубили:
«Есенин играет на нервах публики и выигрывает — скандалом».
Европа, 1922–1923: Париж, Прага — выселения и протоколы администрации
Ужин мог обернуться диспутом, диспут — вызовом полиции. Администратор говорил на своём, он — на своём, но смысл был общий: «Господа, ночь окончена». С утра — нитка извинений, чай, и снова путь.
Европейская пресса гастролей и воспоминания спутников Дункан подтверждают конфликты и выселения. Есенина и Дункан вежливо просили покинуть отель и найти другой. Однажды поэт пропал на несколько дней. Оказалось, он встретил в Европе своего друга, поэта Кусикова, с которым они пили несколько дней кряду, спрятавшись от Дункан, которая места себе не находила.
Что и как было есть в этой статье:
Публичные перепалки с партийными активистами: диспуты 1923–1925
Он не был «политическим оратором», но не терпел командного голоса. На диспутах срывался в жёсткую брань — не как идеолог, как человек, которому больно за язык, за свободу. Вечера заканчивались сквернословием с обеих сторон и хлопаньем дверей.
Почему он так делал? Ответ — в его собственных словах
Николай Ассеев оставил редкое по честности свидетельство их долгого разговора — в нём Есенин, уже уставший, прозрачно признаётся, зачем ему «романсная» слава, скандалы и шумная ночью жизнь:
«Никто тебя знать не будет, если не писать лирики… На фунт помолу нужен пуд навозу — вот что нужно. А без славы ничего не будет! Хоть ты пополам разорвись, — тебя не услышат»
Эта фраза — ключ к его «выходкам»: они были и бронёй, и платой — за право писать «Чёрного человека», «Анну Снегину», «Письмо к женщине» и другие талантливые произведения.
Вместо послесловия
Есенин не был «профессиональным скандалистом». Он был человеком повышенной чувствительности, которого эпоха носила то на руках, то в участок. Газеты любили его ночи, а народ — его дневной голос. И если прислушаться, в сухих формулировках протоколов — «за нарушение общественного порядка», «disorderly conduct» — слышно ту же боль, которой кормятся его лучшие строки.
Спасибо за внимание!
Мой телеграмм канал - Дмитрий Джулиус