Глава 4
Бумаги были подписаны, и жизнь в Раю пошла заведённым Соломоном порядком. Для восстановления здоровья Ивану было предписано много гулять, высыпаться и хорошо есть. О нём заботились как о породистом жеребце и ему это нравилось. Силы восстанавливались. От избытка времени и засевшем внутри недоверии к американцам, Иван решил освоить местный язык, на всякий случай. Он стал чаще вынимать из уха приборчик, вслушиваясь в тарабарскую речь в телевизоре, и вскоре, бессмысленные звуки стали превращаться в слова и, чудо случилось: мир, чужой и колючий раскрылся ему, словно цветок после долгой зимы. Как попугай он старательно повторял слова, снова и снова, и однажды, на избитый вопрос куратора: «How are you?» - он свободно ответил: «I am fine, and you?» Ошарашенный Джон по-доброму улыбнулся и протянул ему руку:
- Будем знакомы, Иван.
С жадностью слепого, внезапно обретшего зрение, Иван изучал территорию Рая, и место, дотоле казавшееся ему недобрым, стало простым и не страшным; бассейн и зал с тренажёрами добавили толику счастья.
Отсутствие какой бы то ни было связи с внешнем миром (по началу, пугавшее его), он принял своим оправданием, освободив себя от тревоги за мать и памяти о немногих друзьях, ничего не знавших о причине его внезапного исчезновения из Москвы.
Всегда чрезмерно общительный и шумный, проживающий жизнь взаймы, он замкнулся в себе, отгородившись от прошлого обидой на земную юдоль и людей, эту жизнь ему обеспечивших. Быстро нашёлся виновник: «Пивасик! Чёрт бы его побрал. А кто же ещё?» Это же он дал ему роковую бутылку «беленькой» в тот самый день, когда Михалыч (хороший мужик) вызвал его «на ковёр». Всё встало на место. «Если бы не Пивасик, - думал Иван, без цели слоняясь по Раю, - играл бы сейчас с ребятами, купил бы машину, жил бы как все». Стало немного легче.
Обычно он шёл, погружённый в думы о несчастной своей судьбе, до парковой зоны, разделявшей Рай на два противоположных по статусу мира: тех, кто всегда берёт и тех, кто даёт, получая взамен право на сносную жизнь, и поворачивал обратно, хмурясь при виде подобных себе «неудачников». Другие доноры его раздражали. Каждый раз, встречая кого-то из них, он думал о собственном неприглядном статусе проданной вещи и тихо вздыхал.
«Моя хата с краю,» - решил для себя Иван, тем более, что «хата» его, действительно, была крайней. Дальше была стена: четырёхметровый железный забор, верхняя часть которого была согнута в сторону Рая и опутана колючей проволокой. Сложная система видео наблюдения надёжно хранила доноров от их необдуманных поступков. Иван было взгрустнул, представив себя в темнице у злобного мага, но быстро утешился. Обследовав Рай по периметру круга, он сделал открытие: стена не была сплошной. Она «улыбалась» (как смайлик), прикрывая щербатой «улыбкой» не защищённую часть Райского места. Там, где Первый, Второй и Шестой лучи упирались в неприступные горы, забора не было. Правда, без навыков и альпинистского снаряжения, не зная гор, покинуть зону решился бы только безумец.
Сентябрь растаял как дым. От Британской Колумбии до самой границы Рая осень окрасила землю всеми оттенками жёлтого, и только в Раю, пришедший на смену октябрь, так и не внёс значительных перемен в облик застывших в июле деревьев; листва не падала вниз, цветы и трава - всё оставалось нетронутым.
Менялись лишь доноры: ямайцы, малайцы, китайцы, арабы.... Долго в Раю никто не задерживался. Иван это знал, потому что много гулял и видел, как изменяют пространство люди: разноязыкие приливы сменялись отливами, смывая суетный гам с тихих, стерильных улиц.
Как-то возвращаясь с Джоном с очередного обследования (время от времени проводимого компанией в целях проверки уровня силы), они наткнулись на группу ямайцев с разноцветными дредами, ждущих своей отправки обратно на родину. Любезный Джон, как всегда о чём-то болтая, случайно, заметил:
- Ямайцы хорошие спринтеры. На долго их не хватает. Ломаются после первого раза.
- А я? - мгновенно спросил Иван.
По глупому виду куратора, юноша понял, что тот ляпнул лишнего. Смутившись, Джон что-то промямлил в ответ и попытался увести Ивана от неправильных мыслей, переведя разговор на деревья с вечнозелёной листвой.
Но, было поздно. Мысль-брошенная не слишком умной рукой на сверх благодатную почву: «Может я избранный?» - стала тревожить Ивана. Он плохо спал и сбросил в весе. «Куколка» ёжилась в нём, кряхтела и однажды, после бессонной ночи, пройдя сквозь узкую щель пылающего «Я», выползла в мир, большим, уродливым тараканом: «Если я избранный, я должен стоить дороже».
Утром, встретившись с Джоном, Иван узнал ещё одну горькую правду: «тараканов» в Раю не любили.
- И думать забудьте. Вы, конечно, не стандартный экземпляр, ваше аполло... очень сильно, но поверьте мне, если вы хотя бы заикнётесь об изменении контракта, в тот же день вас отправят обратно в Россию, ни с чем.
Больше странные мысли Ивану не досаждали.
Осенний, жертвенный огонь, пылающий за колючим забором, на воле, чуть слышно гас и вместе с ним догорал интерес Ивана к райскому месту; юноша понял - Рай себя исчерпал. Всё, что можно было узнать или увидеть, он видел и знал, и знакомые мысли: «А не пойти ли развлечься,» - нетрезвой гурьбой, зашли к нему в душу.
Неполных пятнадцать тысяч долларов, совершенно без дела, лежали в маленьком сейфе, внутри прикроватной тумбочки. В десятке правил, полученных им от Джона, после: «Ни при каких обстоятельствах не бить куратора,» - стояло: «У нас не воруют». Нарушение правил строго каралось.
В далёкой России он жил в единственном времени: настоящем, - здесь и сейчас, не помня о прошлом и не парясь о будущем. Деньги, которые он зарабатывал гоняя мяч, мгновенно тратились на могущественное «хочу», сомнительных друзей и девиц-однодневок без стыда и обязанностей. Его решение откладывать деньги для чего-то более важного чем сиюминутная радость от купленного, выпитого, съеденного, с каждым днём, отдалялось от него, как призрак богача, горящего в пламени открывшейся истины, осуждённого видеть, как родная кровь идёт по его стопам.[1]
«Эх, слетать бы на денёк в Москву, - думал Иван любуясь стодолларовыми «бумажками», - увидеть бульдожью рожу Михалыча, который, на все его просьбы простить и вернуть в команду, лишь зло отмахнулся: «Ты слишком много думаешь о себе. Таких как ты, у меня, - пол России,» - подъехать к нему на чёрной «Bugatti» и в лоб так сказать: «Может быть, ты и хороший мужик, Михалыч, но, дура-а-ак».
Иван вздохнул. Не было рядом друзей, которые разделили бы с ним переполнявшую его гордость; выгнанный не за что из любимой команды, дошедший до ручки, всеми оставленный, пропащий человек без права на будущее, смог вырваться из нищеты, вновь обрести себя, он..., он... был один одинешенек.
Новые американские деньги он бережно положил обратно, решив, что ещё успеет потратить кровные гроши. Подумав немного, он всё же достал американскую сотку, «на всякий случай».
Городок Траптаун, построенный специально для обслуживающих Рай людей, плавно вытекал из лона Райского места единственной дорогой, прямой и гладкой как дорога в ад. От стены до первого дома было ровно тысячу шестьсот шестьдесят метров, которые с лёгкостью преодолевались двумя различными способами: древним как сам человек — ногами, и менее полезным, но более привычным для современного homo piger,[2] предпочитающего медленно умирать от ожирения — гольф-каром. Иван выбрал первый. Сменив халявные райские шорты на дармовые джинсы и тёплую куртку (в Траптауне было прохладно), впервые с тех пор, как с ним распрощался Сергеев, он вышел за Райскую зону.
Бодрящий осенний воздух едва не сбил его с ног; утратившие бдительность лёгкие, глотнув морозного счастья с ароматом мокрой листвы познавшей близость холодного ветра, быстро пьянели, наполняя разум Ивана своей эйфорией. Он так привык к вечному лету, что несколько минут просто стоял, наслаждаясь морозной свежестью. Только вдоволь напившись живого коктейля, он сделал свой первый шаг.
Неподдельная радость вошла в его грудь; ноги несли его прочь от стерильного места: второй, третий четвёртый шаг.... На тринадцатом, радость, презрительно фыркнув, бежала прочь от Ивана; дюжий «Шварценеггер», с автоматом наперевес, выждав положенные тринадцать шагов, двинул за ним, соблюдая дистанцию.
- Ебическая сила, - выругался Иван, не выдержав разочарования от потери на миг обретённой свободы. - Этот американский мудвин и в сортир за мной с автоматом ходить будет?
Юноша так и не понял, что его возмутило больше: сам факт, что к нему приставили охрану или наличие оружия у охранника. Он даже подумал, не вернуться ли ему обратно, но решил не показывать слабость. «Русские не сдаются», - сказал он себе и быстро затопал дальше, решив, что отомстит поганым пиндосам, напившись в стельку.
Траптаун, гордо именовавшийся городом из-за находившихся в нём банка и казино, стоявших первыми к Райским воротам, был рабочим посёлком с единственной улицей в три километра и шестьюдесятью домами по тридцать на сторону. Кроме перечисленных зданий, в городе имелись паб, пара магазинов, школа, полицейский участок и морг.
Сумерки коснулись усталого дня темнеющим небом топя осеннее солнце в малиновой дымке за пиками гор, когда гордый собой Иван вступил на порог питейного заведения.
В пабе было почти безлюдно. Мрачный интерьер в стиле «Убиенного агнца»[3] немного смутил Ивана. Особенно не понравилось чучело монстра на дальней стене, зубами-кинжалами рвущее тряпичную Барби. Взглянув на «Шварценеггера», по-хозяйски развалившегося на стуле в углу, он подумал, что лучше поцелует монстра в чудовищный зад, чем даст повод мудиле смеяться над ним.
За почерневшей от времени, дубовой стойкой стоял старый индиец в полинявшем дастаре[4] цвета мёртвой земли. Иван так увлёкся монстром, что не сразу заметил его, и вздрогнул, когда бармен выдохнув из себя череду непристойных звуков: «Апка свагат хэ нарак»,[5] - строго взглянул на него. Ни взгляд, ни этот «апка» Ивану не понравились. Он решил, что этот брыластый старик с коричневой, пористой кожей, носом картошкой и острым, колючим взглядом из-под нависших бровей просто не любит доноров, поэтому и воззрел на него как на грешника, которому дали возможность напиться до положения риз, чтобы с гордо поднятой головой прыгнуть в адскую бездну.
«Ну и чёрт с тобой,» - подумал Иван садясь на высокий стул напротив «туземца».
- Водка есть? - спросил он с разбега, как будто боясь, что его ударят за простое желание выпить.
- Русский? - вопросом на вопрос ответил «туземец» на ласкающем уши родном языке.
Иван опешил.
- Так ты по-нашему балакаешь? Узбек, что ли? Из Баку? Откуда узнал? - бурлящий поток бесконечных вопросов поглотил могучего сикха. Последний вопрос прозвучал как открытие. – Что, из-за водки? Да?
- Глаза.
- Что не так с моими глазами?
- Взгляд. Взгляд у тебя затравленный. Я вначале ошибся, подумал, ты египтянин, из-за кожи, но эти смотрят зло, даже когда боятся. Русский человек не любит жить.6 Вы готовы любить весь мир, но не готовы любить друг друга. Широта вашей души прямо пропорциональна вашей ненависти к себе. None are more hopelessly enslaved than those who falsely believe they are free.[7]
Без наушника, Иван не всё понял и на всякий случай решил обидеться:
- Врёшь ты всё. Откуда американский бармен может знать о русской душе? На себя посмотри, турок несчастный.
Старик не стал обижаться.
- Я учился в Советском Союзе, - спокойно ответил он.
«Шварценеггер» в углу напрягся, но с места не встал. Бармен вытер стакан и громко поставил его на деревянную стойку возле Ивана.
- Водки нет, - сказал он тоном отца, наказывающего своего непослушного отпрыска за невыученные уроки.
Иван вздохнул.
«Вот и поговорили, - хмурился он, крутя и разглядывая предложенный, чистый стакан. - Затравленный взгляд. Совсем эти турки обнаглели. Ещё чурбан нацепил.... Смотрите, я самый крутой чувак на этой земле. Я буду учить тебя как любить эту грёбаную жизнь».
- А что есть? - спросил он довольно грубо, всё ещё дуясь на «наглого турка».
С ближней полки бармен достал бутылку греческой Ouzo и привычным движением руки налил в стакан прозрачную жидкость с приятным запахом аниса. Ивану, дотоле незнакомая, «Узо» понравилась. Он не бросил её в себя, как русскую водку. Словно лаская женщину, через нёбо с выдохом из арабских ноздрей (чтобы все оттенки мужского счастья проникли в него, совокупившись с чувственной плотью), он пил ароматный напиток. Глаза сползли к переносице не в силах противиться волшебству. Он так увлёкся процессом, что не сразу заметил, что дно у стакана чем-то измазано. «Что за...?» - Иван застыл в изумлении. Последний глоток анисовой «Узо» обжёг ему глотку. На дне стакана, красными, русскими буквами было написано слово: «Беги». Иван читал и перечитывал слово пока не заболели глаза. Поставив на стойку стакан, он вперился взглядом в бармена, требуя объяснений. Что-то внутри подсказывало ему, что слово было суть тайна и предназначалось только ему.
Он прожёг бы глазами дырку на некрасивом лице онемевшего, вдруг, индийца, с безразличием памятника, смотрящего куда-то поверх головы Ивана, если бы не спускавший с них глаз «Шварценеггер», заподозривший что-то неладное, не подошёл бы к ним и угрожающе не сказал глядя старику в глаза:
- И не думай, Аша. Мы не будем больше гоняться за беглым донором.
Не отрывая взгляда от бесконечности, Аша равнодушно спросил:
- О чём это ты, Уолт? О чём я должен не думать?
- Ты знаешь. Считай, что я тебя предупредил, - сдержанно ответил Уолт отворачиваясь от стойки и возвращаясь на своё место в углу.
Сгорая от любопытства шёпотом и на всякий случай по-русски, Иван задал первый (по списку) вопрос:
- О чём это он?
С невозмутимым спокойствием, мгновенно «оглохший» Аша, не замечая вопроса, отвернулся от стойки и стал наводить порядок на полке, выстраивая бутылки по росту как старый сержант новоприбывших салаг. Иван задумался. «К чему этот цирк, если ответов — ноль? - спрашивал он себя, стараясь размышлять «по-умному». – Думай, тупая башка. На шутника Аша не похож, - рожа слишком суровая. Да и Уолт, по ходу, не шутил, - он заглянул в опустевший стакан. Буквы на дне исчезли. - Колдовство, не иначе». Ещё немного подумав, тихо и тоже по-русски сказал:
- Ладно, начнём всё сначала.
Затем он кашлянул и громко представился:
- Привет. Я - Иван из России.
Старый индус повернулся к Ивану.
- Sorry sir. I'm afraid I do not understand your language. Speak English, please.[8]
Свободная от контроля пылавшего разума челюсть Ивана медленно опустилась, обнажив красный от «Узо» язык над ровным строем белоснежных резцов правильной формы. Он тут же подпёр её ослабшей рукой и тупо уставился на «ну-не-хрена-себе» бармена. В пустой его голове холодный, осенний ветер играл обрывками незаданных вопросов. Не зная, как реагировать на выходку Аши, он просто спросил:
- Водка есть?
- Водки нет.
Странное чувство дежавю разбавленное приторным тоном старого бармена выбило Ивана из зоны реальности.
- А что есть?
- Могу предложить вам пиво.
Иван решил, что на сегодня с него хватит. «Пусть будет пиво, но только не здесь и не с ними». Заплатив за напитки, он забрал бутылку с собой и вышел из паба. Уолт проследовал за ним. Ко всей этой чертовщине прибавился ещё один неприятный факт: приносить в Рай что-либо из города было строжайше запрещено. «Тупой Терминатор», как и положено тупым Терминаторам, настучал на него сослуживцам и Иван был вынужден давиться холодным пивом прямо у шлагбаума, без всякой радости, проклиная Америку с её «дурацкими законами» и «дебилами» не знающими, что закладывать ближних - грех.
Утром, встревоженный Джон, доложил Ивану, что с ним желает беседовать Соломон.
- Как вы себя чувствуете, мистер Азизи, - участливо поинтересовался колдун, приглашая Ивана сесть в знакомое кресло. - Голова не болит?
- С чего бы ей болеть, - хмуро ответил Иван, всё ещё злясь на испорченный вечер. - Я ведь даже не напился.
- И это хорошо. Мы не приветствуем пьянство. Алкоголь снижает качество силы доноров. Вы никогда не задумывались, почему люди пьют?
- Чтобы расслабиться.
- Верно, но не только поэтому. Вы ведь, наверное, слышали о животных-алкоголиках: слонах-самогонщиках, пьяных ёжиках и нетрезвых свиньях, сходящих с ума от запаха бражки? Даже существует название такому явлению «животный алкоголизм». Наш собственный организм вырабатывает энное количество эндогенного алкоголя в качестве природного источника энергии в борьбе со стрессами и прочими эмоционально сложными ситуациями. Тяга к алкоголю у нас в крови. Самый калорийный продукт, созданный природой и усовершенствованный человеком — спирт. Примите чайную ложечку чистого спирта и вы пол дня не захотите есть. Почему же мы против естественной человеческой радости? Волк, в поисках пищи, пробегает не одну сотню километров. Поместите волка в неволю, вдоволь кормите и он перестанет охотиться. Он разжиреет, тело его ослабнет и хищник превратиться в никчёмную шавку. Так и с человеком. Зачем ленивому телу напрягаться, когда можно просто пойти и напиться? Не существует в истории гения-алкоголика. Таланту не нужен допинг, потому что он сам — допинг, энергия в чистом виде, жизнь, если хотите. Вы, наверное, заметили, как сменяются доноры: девяносто процентов уезжают после первой процедуры, девять — остаются на месяц или два, и только один из ста пригоден для дальнейшей работы и вы, - он сделал многозначительную паузу, - один из них. Поэтому я создал правило для подписавших контракт на два и более года: посещение бара - не более двух раз в месяц. Но вы не расстраивайтесь, - добавил колдун, глядя с улыбкой на медленно сползавшее в бездну уныния лицо Ивана, - в казино вы можете наведываться хоть каждый день.
Не дав Ивану возможности высказать своё недовольство нечеловеческим правилом, Соломон сменил тему:
- Теперь о том, зачем я вас позвал. Мне сказали, что вы, вчера, разговаривали с нашим барменом, что он напугал вас...
- Не было никакого разговора! - с горячностью лжеца перебил колдуна Иван, опасаясь за свою с «чокнутым турком» тайну. - Я спросил его: «Водка есть?» Он ответил, что нет и дал мне пиво, будь оно не ладно. А я что? Я же не алкаш чтобы пить в одиночестве. Вот и ушёл. И, кстати, паб у вас – полный отстой. Жуткое место…, для упырей…. Может поэтому и водки там нет. Упырям водка-то не нужна, им чего погорячей нужно… Не понравился мне ваш паб.
- Странно… Я думал, любитель зомби, оценит наш юмор. Не суть. Я рад, что ваша беседа ограничилась пивом и, всё же, я должен вам рассказать..., поведать историю нашего бармена в обмен..., на вашу такую же откровенность со мной. Дело в том, что мистер Чоудари..., кстати, он индиец, а не турок, так вот... мистер Чоудари не всегда работал барменом. Двенадцать лет назад он был таким же как я. Да, да... Мистер Чоудари работал со мной и был моим другом. Автомобильная катастрофа, унёсшая жизнь его единственного сына, ввергла бедного Ашу в пропасть безумия. Он долго лечился. Выйдя из больницы, он стал выдвигать нелепые обвинения в адрес компании, растратил всё своё состояние на судебные тяжбы, даже пытался колдовать против нас, к счастью, безрезультатно. У него даже появились сторонники, которые, правда, быстро исчезли, когда у мистера Чоудари закончились деньги. Я говорил ему, что он зря расходует силы и средства, что это был несчастный случай, но он меня не слышал. В конечном итоге, он остался один, на улице, без денег и друзей. Я предложил ему работу в пабе, в надежде, что горе, постепенно, оставит его и он, со временем, вернётся к нам. Он хороший старик, но, иногда, болезнь возвращается и он, считая, что спасает мир, пугает наших доноров. Он опытный колдун, хотя уже и не такой сильный, каким был прежде, так что, если вдруг он выкинет какой-нибудь из своих дурацких фокусов, не обращайте внимание. Просто придите и скажите мне. Договорились, мистер Азизи?
Иван не ответил. Рассказ колдуна слишком сильно подействовал на него. Он как будто объелся несвежей змеёй в китайской забегаловке в Химках. Его мутило. Тайны, в которую он поверил, которая отделила его от доноров, сделала Соучастником, больше не существовало. Гадкое чувство, что его обокрали как последнего лоха, подступило к горлу Ивана. Он сидел ошарашенный, не смея поднять глаза, в которых стояли слёзы.
- Значит, договорились.
Соломон поднялся с кресла давая понять, что встреча закончилась.
- А к пабу вы привыкните. Мне, например, нравятся зомби. С ними спокойнее. Если вам нужна компания, сходите в казино. Каждый вечер наши Джоны играют там в покер.
Иван поднялся. Он был бледен и тих.
- А что же местные? - спросил он глухо. - Брезгуют что ли?
- Какой вы обидчивый.... При приёме на работу в Раю, мы отдали своё предпочтение потомкам индейцев Айдахо из окрестных посёлков, здоровым, красивым, прекрасно акклиматизированным и, самое главное, хорошо знающим горы людям. К несчастью, а может быть, к счастью, индейцы суеверны, до неприличия. Они считают, то, чем занимается наша компания, не угодно их богу, поэтому предпочитают держаться подальше от доноров. У них, в конце улицы, есть собственный паб, куда они никого, кроме своих не пускают. Обещаю, скоро мы подберём вам компанию, а пока...
- Значит, брезгуют, - огрызнулся Иван, невольно мстя за поруганную тайну.
Колдун лишь пожал плечами.
- Как скажете, мистер Азизи. Как скажете.
Продолжение здесь:
Сноски:
1. как призрак богача, горящего в пламени открывшейся истины, осуждённого видеть, как братья идут по его стопам. – Притча о богаче и Лазаре. (Евангелие от Луки 16:19-31)
2. homo piger – человек ленивый.
3. В стиле «Убиенного агнца». – Бар «убиенный агнец» из фильма ужасов «Американский оборотень в Лондоне».
4. Дастар – обязательный головной убор сикхов в форме тюрбана.
5. Апка свагат хэ нарак. – Добро пожаловать в ад (русская транскрипция с хинди).
6. Русский человек не любит жить. – Русский человек любит вспоминать, но не любит жить. (А. П. Чехов).
7. None are more hopelessly enslaved than those who falsely believe they are free. – Нет рабства безнадёжней, чем рабство тех рабов, себя кто полагает свободным от оков. (И. В. Гёте)
8. Sorry sir. I'm afraid I do not understand your language. Speak English, please. – Извините сэр. Боюсь, я не понимаю ваш язык. Пожалуйста, говорите по-английски.