Он стоял у окна своего кабинета, залитого холодным светом хрустальной люстры, и смотрел, как по мокрой от дождя брусчатке подъезжает убогий экипаж. Сердце Арсения Петровича сжалось в комок презрительной досады. Год. Целый год тишины и покоя, и вот – снова это назойливое, унизительное напоминание о его неудачном отеческом долге.
— Опять они, — скрипнула дверь, и в комнату вплыла Вероника, его жена. Ее тонкие губы были поджаты в белую ниточку. — Приехали. Как я и предсказывала. Протягивать руку.
— Пустяки, — отрезал Арсений Петрович, не оборачиваясь. — Дадим им поесть, сунем какую-нибудь ассигнацию этому… мужу, и отправим восвояси. У меня вечером совещание с министром.
Он мысленно видел их: дочь Анну, с ее пустыми, невидящими глазами, и того нищего художника, Елисея, которого он, в приступе отчаяния и злости, нашел на чердаке Мраморного дворца, где тот перерисовывал гипсовые головы. «Вот тебе муж, слепая дура! — тогда крикнул он ей в лицо. — Художник! Будешь ему музой!» Он хотел унизить ее, наказать за свою несвободу, за то, что ее увечье навсегда приковало к нему цепь ответственности. Он сплавил их обоих, купив им какой-то домишко на окраине, и вычеркнул из жизни.
Они вошли в гостиную. И Арсений Петрович замер.
Анна шла, держась под руку с мужем, но шла не той робкой, семенящей походкой незрячей, которую он помнил. Ее поступь была уверенной, легкой. Платье на ней было простым, но из хорошей шерсти, сидело безупречно. А Елисей… Это был не тот забитый, бледный юноша с потухшим взглядом. Его лицо загорело, плечи расправились. В его осанке была спокойная твердость. Он смотрел на Арсения Петровича не с подобострастием просителя, а с достоинством, в котором угадывалась тень жалости.
— Здравствуйте, отец, — голос Анны был тихим, но четким. В нем не было ни страха, ни надежды.
— Аня… Елисей, — кивнул Арсений Петрович, чувствуя, как назойливо начинает стучать в виске. — Садитесь. Чем обязан?
Вероника, шипя шелком платья, устроилась в кресле, как коршун на присаде.
— Мы не надолго, — начал Елисей. Его руки, сильные, с запачканными в краске пальцами, лежали спокойно на коленях. — Проезжали по делам. Анна хотела навестить.
— По каким таким делам? — язвительно вставила Вероника. — Картины на заборы рисуете?
Елисей повернул к ней голову. Его взгляд был незлым, но таким прямым, что Вероника невольно отвела глаза.
— Нет, Вероника Станиславовна. У меня есть мастерская. Несколько заказов на портреты. И одна моя работа заинтересовала графа Шереметева.
Арсений Петрович фыркнул.
— Шереметева? Полноте. Он знаток. Его не проведешь мазней.
— Он уже внес задаток, — спокойно ответил Елисей. — За полотно «Слепой музыкант и его мир». Написано с Анны.
Арсений Петрович почувствовал, как кровь ударила ему в лицо. С Анны? Этот бродяга выставляет напоказ ее увечье? Его мысли метались, как пойманные мыши: «Позор! Насмешка! Он сделал из моей дочери уличную диковинку!»
— Как ты смеешь! — он вскочил, с силой ударив кулаком по столу. — Как ты смеешь эксплуатировать ее несчастье! Я тебя приютил, дал кров, а ты…
— Ты ничего ему не дал, отец, — вдруг четко сказала Анна. Ее невидящие глаза были направлены точно в его лицо. Ее голос дрожал, но не от страха, а от давно копившейся обиды. — Ты выбросил нас, как мусор. Ты купил нам ту конуру не из милости, а чтобы забыть дорогу. Ты подарил меня Елисею, как дарят надоевшую собаку. Но он… он подарил мне мир.
— Какой мир? — закричал Арсений Петрович. — Ты слепая! Ты ничего не видишь!
— Она видит больше тебя, — вступил Елисей, вставая. Его спокойствие было подобно гранитной стене. — Она видит сердцем. Она научила меня видеть. Раньше я писал только то, что было перед глазами. Теперь я пишу то, что внутри. Тот портрет… это не портрет слепой. Это портрет души, которая научилась летать в темноте.
— Не смей говорить эти пошлости в моем доме! — Арсений Петрович задыхался. Он видел, как Вероника бледнеет, понимая, что сцена выходит из-под контроля. — Вы приехали за деньгами? Так вот, получайте! — Он рванул ящик стола, вытащил пачку кредитных билетов и швырнул их в сторону Елисея. Банкноты веером рассыпались по полу.
Елисей не двинулся с места. Он смотрел на Арсения Петровича с таким нескрываемым сочувствием, что тому захотелось его ударить.
— Мы приехали не за деньгами. Мы приехали вернуть тебе твой подарок, — Анна сделала шаг вперед. Ее рука нашла руку мужа. — Тот, что ты вручил мне в день свадьбы.
Она протянула маленькую, запечатанную шкатулку. Арсений Петрович машинально взял ее. Это была та самая шкатулка, в которой он отдал ей жемчужное ожерелье ее покойной матери – формальный, холодный подарок, последняя дань приличиям.
— Зачем? — пробормотал он.
— Открой, — сказала Анна.
Он щелкнул замочек. В бархатном ложе лежало не ожерелье. Лежала толстая пачка денег и сложенный лист бумаги.
— Это твои пять тысяч рублей, которые ты дал нам «на обустройство», — голос Елисея был тверд. — Мы их не тратили. И проценты по текущему курсу приложили. А бумага… это дарственная на тот дом. Отныне он твой. Мы купили другой. На свои деньги.
В комнате повисла гробовая тишина. Арсений Петрович смотрел на деньги, на бумагу, и его мир, выстроенный из денег, статуса и презрения, рухнул с оглушительным треском. Они не просили. Они отдавали. Они, нищие, расплатились с ним. Его дочь, его обуза, и этот… этот художник, живут лучше, достойнее, честнее, чем он. Они были счастливы. А он? Он был просто богатым стариком, который только что швырнул деньги в того, кто в них не нуждался.
— Как?.. — единственное слово, которое он смог выдавить из себя.
— Я научилась слушать, отец, — сказала Анна. Ее лицо озарилось странной, внутренней улыбкой. — Слушать краски, которые смешивает Елисей. Слушать звуки города из окна нашей новой мастерской. Слушать биение сердца человека, который любит меня. Не слепую дочь Арсения Петровича, а просто меня. А Елисей… он научился видеть душой. И его увидели.
Она повернулась и, не спотыкаясь, пошла к выходу. Елисей шел рядом, не поддерживая ее, а просто идя рядом, как равный.
Дверь закрылась.
Арсений Петрович стоял, сжимая в руках шкатулку с деньгами. Они жгли ему ладони. Он смотрел на рассыпанные на полу кредитки – символ его власти, его оружия, которое оказалось бесполезным. Унижение залило его горячей волной. Он был разоблачен, побежден, осмеян. И самое страшное – он проиграл не богачу, не сильному мира сего. Он проиграл тем, кого считал мусором.
Из его груди вырвался стон. Потом другой. Он закрыл лицо руками, но слезы текли сквозь пальцы, горячие, соленые, бессильные. Он рыдал. Рыдал от стыда, сжигавшего его изнутри. Рыдал над деньгами, которые вдруг стали просто цветной бумагой. Рыдал над портретом дочери, которую он так и не увидел.
Вероника молча смотрела на него, и в ее глазах не было сострадания. Было лишь холодное удовлетворение. Ее предсказание сбылось. Они пришли и отомстили. И оружием их было не зло, а тихое, неоспоримое достоинство.
Читайте и другие наши рассказы:
Пожалуйста, дорогие наши читатели, оставьте несколько слов автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить. Виктория будет вне себя от счастья и внимания! Ваша поддержка очень важна для нее! Можете скинуть небольшой ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ (она находится внизу) - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного чтения!)