Помню, как стояла у окна своей квартиры — седьмой этаж, вид на парк — и смотрела на молодых мамочек с колясками. Мне было сорок пять.
И я хотела ребенка. Безумие? Наверное. Но такое сладкое, такое пронзительное безумие, что спать перестала нормально.
— Лен, ты чего? — подруга Вика смотрела на меня так, будто я сказала, что собираюсь на Марс. — У тебя дочь взрослая, карьера, свобода наконец! А ты про ребенка?
Свобода... Какая там свобода. Пустота какая-то необъятная. Дашка моя уехала учиться в Питер три года назад, звонит раз в неделю — и то между делом. Работа? Да, интересная. Да, деньги приличные. Но домой приходишь — и эта тишина... Она как вата в ушах, понимаешь? Давит.
А тут в офис новенькая пришла, Марина. Двадцать восемь лет, пузо такое... И вот она сидит, руку на животе держит, улыбается так... По-особенному. И я поняла: хочу. Еще раз. Последний раз. Пока не поздно. Хотя все вокруг твердили, что уже поздно.
— Елена Викторовна — врач смотрела на меня поверх очков, — вы понимаете риски? В вашем возрасте...
Понимаю. Ещё как понимаю. Гугл мне всё рассказал про риски. И подруги. И мама, которая вообще сказала:
— Ты с ума сошла?! Тебе скоро бабушкой быть!
Сошла, мам. Окончательно и бесповоротно.
Максим... О господи, Максим. Мы познакомились на каком-то корпоративном мероприятии. Он на три года младше — сорок два ему тогда было. Архитектор, руки золотые, улыбка — мама не горюй. Встречались полгода, когда я решилась ему сказать.
Помню тот вечер. Сидим на кухне, чай пьем. Я чашку в руках верчу, верчу... А потом как выпалю:
— Макс, я так хочу ребенка.
Тишина. Секунд десять. Двадцать. Вечность.
— От меня? — он наконец спрашивает.
— Ну не от соседа же!
Он засмеялся. Встал, подошел, обнял:
— Лен, ты серьезно?
— Серьезней некуда.
— Тогда давай. Давай попробуем.
Вот так просто. Без драм, без истерик. "Давай попробуем".
Но... Всё оказалось не так просто. Полгода и ничего. Врачи качают головами, анализы сдаём — там не так, тут не эдак. Гормоны, уколы, какие-то процедуры с названиями, которые я выговорить не могла.
— Может, хватит? — Максим однажды спросил. Мы лежали в постели, за окном дождь барабанил. — Может, это знак?
— Знак чего?
— Что не надо...
Я развернулась к нему:
— Надо. Мне надо, Макс. Я не могу объяснить — но мне это нужно. Как воздух.
Он помолчал, потом поцеловал:
— Хорошо. Значит, продолжаем.
Я превратилась в ходячую аптеку. Уколы каждый день, таблетки по часам, настроение — как американские горки.
— Лена, может, пора остановиться? — это мама опять. — Ты себя угробишь!
Но как остановиться, если внутри всё кричит: "Ещё раз! Попробуй ещё!"?
Март месяц, слякоть, настроение — ноль. Я даже не надеялась особо. Пришла на приём к врачу как на казнь.
— Поздравляю — она сказала просто так, буднично. — Беременны.
Я не поверила. Честное слово, подумала, что ослышалась.
— Что?
— Беременны вы!
Я заплакала прямо там, в кабинете. Ревела как ненормальная, а врач салфетки подавала и улыбалась.
Позвонила Максиму с парковки:
— Получилось.
— Что получилось?
— Все получилось!
Он примчался через двадцать минут — бросил стройку, приехал весь в пыли, обнял, закружил:
— Ты серьезно?!
— Серьезней некуда.
А дальше... Дальше началось самое интересное. Токсикоз как из учебника — тошнило от всего. От запахов, от вида еды, от одной мысли о еде.
Максим готовил что-то нейтральное, а я сидела, зажав нос, и пыталась проглотить хоть ложку.
На работе... О, это отдельная история.
— Елена Викторовна, вы что... в положении? — секретарша Оля спросила, когда я в третий раз за час выбежала в туалет.
— Да.
— Поздравляю! А сколько вам, если не секрет?
— Сорок шесть через месяц.
Лицо у неё было — просто картина. Смесь восторга, шока и лёгкого ужаса.
— Ничего себе... А я думала, вы заболели чем-то!
Заболела. Счастьем заболела.
Но радость радостью, а косые взгляды... Они были. Ещё какие были.
— В таком возрасте рожать — безответственно — услышала в очереди в консультации.
Две тётки, лет тридцати пять обеим, перешептываются.
— Да уж, детей потом поднимать надо...
— А ей что, лет пятьдесят?
— Около того.
Хотелось развернуться и сказать что-нибудь едкое. Но я просто молча улыбнулась и погладила живот. Мой живот. Моё счастье.
В двадцать две недели узнали — девочка. Я плакала опять. Максим целовал руки и называл меня сумасшедшей.
— Ещё одна девочка у меня будет — шептала я. — Две дочери... Представляешь?
Дашка приезжала на каникулы как раз тогда. Мы сидели на кухне, я заваривала её любимый чай с бергамотом.
— Мам, мне Вика сказала что-то странное — она смотрела на меня изучающе. — Это правда?
— Что правда?
— Ты беременна?
Я кивнула.
Пауза. Долгая такая пауза.
— И ничего не говоришь? — Ты реально будешь рожать? В сорок шесть лет?
— Буду.
Она встала, прошлась по кухне, села обратно:
— Это... Это же круто, мам! У меня будет сестренка!
Обняла меня — и я снова в слёзы. Гормоны, наверное. Или счастье. Или всё вместе.
Седьмой месяц. Живот — всё больше. Спина болит, ноги отекают, спать неудобно. Но каждый раз, когда она толкается... Господи, это же магия! Чистая магия!
— Ты не жалеешь? — спросил Максим как-то вечером. Мы лежали на диване, он гладил живот.
— О чем?
— Что решилась.
Я повернулась к нему:
— Ни секунды. Даже в самые тяжелые моменты — ни секунды, Макс.
— А если люди говорят...
— Пусть говорят. Мне всё равно. Знаешь, есть вещи, которые нельзя объяснить логикой. Сердце хочет — значит, надо. А возраст... Цифры это просто. А жизнь внутри тебя — она не спрашивает паспорт.
Он поцеловал меня в висок:
— Ты невероятная.
— Я просто мама. Которая очень ждёт свою малышку.
За окном стемнело. Где-то внизу играли дети, слышался смех. А у меня под сердцем билась новая жизнь — та, за которую я боролась, которую выстрадала.
И знаете что? Мне было плевать на возраст, на мнения, на "а вдруг".
Потому что, когда ты действительно чего-то хочешь — по-настоящему, всей душой — никакие цифры в паспорте не помеха.
Восьмой месяц начался с того, что меня положили на сохранение.
— Елена Викторовна, давление скачет — врач смотрела на меня строго. — Нам нужно перестраховаться. Ложитесь в стационар.
Стационар... Палата на четверых, запах хлорки, скрипучие кровати. Я лежала и смотрела в потолок, а рядом девчонки — все молодые, лет по двадцать пять-семь максимум — щебетали о своём.
— А вы надолго? — спросила соседка, Аня. Миленькая такая, круглолицая, с косичкой.
— До родов, похоже.
— Ой, а у вас какая по счету?
— Вторая.
— А перерыв какой между детьми?
Я усмехнулась:
— Двадцать шесть лет.
Тишина в палате повисла такая, что хоть ножом режь.
— Простите, что? — Аня даже привстала.
— Старшей дочери двадцать шесть. Эта вот — вторая.
— Офигеть — выдохнула девчонка напротив, Света. — То есть вы...
— Мне сорок шесть, да.
Они переглянулись. А потом Аня вдруг улыбнулась:
— Круто! Вы прям как супергерой какой-то!
И знаете, это было приятно. Не осуждение, не жалость — а искренний восторг.
Максим приезжал каждый день. Приносил фрукты, книги, сидел рядом, держал за руку. Однажды притащил ноутбук:
— Давай имя выберем окончательно.
Мы перебирали варианты часами. София, Алиса, Мария, Ева...
— А как насчет Вера? — предложил он.
— Вера...
Я повторила вслух — и что-то внутри отозвалось. Тепло такое разлилось.
— Вера — кивнула я. — Потому что я верила. Всё это время — просто верила, что получится.
Он поцеловал мою руку:
— Вера Максимовна. Звучит.
На тридцать восьмой неделе отошли воды. Ночью, естественно. Я проснулась от странного ощущения — и поняла. Началось.
Медсестра вызвала врача, меня повезли в родильный блок. Страшно? Господи, я чуть не умирала от страха! Одно дело рожать в двадцать лет, когда ты молодая, полная сил. И совсем другое — в сорок шесть, когда тело уже не то, когда каждый врач смотрит на тебя с опаской.
— Дышите, Елена Викторовна, дышите!
Я дышала. Сквозь схватки, сквозь боль, сквозь дикий ужас. Максим где-то рядом, держит руку — я сжимаю её, что есть силы.
— Ты справишься — шепчет он. — Слышишь? Ты справишься.
Роды длились восемь часов. Восемь часов, из которых я помню только одно — боль. Дикую, всепоглощающую боль, которая накатывала волнами.
— Ещё немного, ещё чуть-чуть!
— Я не могу...
— Можете! Давайте, ещё раз!
И вдруг — тишина. Секунда какой-то нереальной тишины.
А потом — крик. Тонкий, пронзительный крик новой жизни.
— Девочка — объявила врач, и я увидела её. Красную, сморщенную, орущую во всё горло. Мою дочь. Мою Веру.
Положили мне на грудь — теплую, скользкую, пахнущую чем-то невероятным. Я гладила её по спинке и плакала. Плакала от счастья, от облегчения, от того, что всё получилось. Что я смогла.
— Три двести — сказала медсестра. — Здоровенькая.
Максим стоял рядом, весь в слезах. Большой мужик, архитектор с золотыми руками — ревел как ребенок.
— У нас дочка — шептал он. — У нас дочка, Лен...
Первые дни были очень тяжёлыми. Грудь каменела, швы болели, спать хотелось так, что глаза закрывались сами собой. Вера орала по ночам — и я качала её, ходила по палате кругами, пела колыбельные дрожащим голосом.
— Как вы? — заглядывала медсестра.
— Устала — честно отвечала я. — Но счастлива.
И это была правда. Я была измотана до предела — но счастлива.
Дашка приехала на третий день. Ворвалась в палату с огромным букетом:
— Мам! Где она?!
Я показала на кроватку. Дашка подошла, замерла:
— Ого... Она такая маленькая...
— Ты была ещё меньше.
Дочка осторожно взяла Веру на руки — и лицо у неё стало такое нежное, что я опять разревелась. Гормоны, конечно, но всё равно.
— Привет, сестрёнка, — прошептала Дашка. — Я Даша. Твоя старшая сестра. Я буду тебя защищать, ладно?
Вера зевнула в ответ — и мы засмеялись.
Выписка через пять дней. Максим приехал на машине, принёс выписной конверт — розовый, с рюшечками. Одевали Веру вдвоём, путались в этих разных кнопочках и застежках.
— Как же это сложно! — Максим вытирал пот со лба.
— Привыкнешь.
Дома... О, дома началось самое интересное.
Первая ночь — я не спала вообще. Вера просыпалась каждые два часа, орала, требовала грудь. Я кормила, качала, снова кормила. К утру была как выжатый лимон.
— Иди поспи — Максим забрал дочку. — Я побуду с ней.
Я рухнула в кровать и вырубилась мгновенно.
Недели шли. Месяцы. Вера росла — смешная, толстощекая, с огромными глазами. Она научилась улыбаться — и я таяла каждый раз. Держать голову. Переворачиваться. Каждое достижение — как праздник.
Но усталость... Она накапливалась. В двадцать с чем-то ты можешь не спать сутками и быть огурцом. А после сорока пяти — это даётся тяжело. Спина болела постоянно, колени хрустели, круги под глазами стали хроническими.
— Может, няню найдем? — предложил Максим.
— Нет — отрезала я. — Я столько за неё боролась — буду сама растить.
И растила. Через усталость, через боль, через моменты, когда хотелось просто лечь и не вставать. Но каждый раз, когда Вера улыбалась — беззубой улыбкой, тянула ко мне ручки — всё это стоило того.
Однажды мы гуляли в парке. Вере тогда было месяцев восемь. Я катила коляску, а навстречу шла компания молодых мамочек.
— Какая лапочка! — воскликнула одна. — Это внучка?
Я замерла. Глубокий вдох.
— Дочка.
— Ой... Простите, я не хотела...
— Ничего страшного.
Раньше бы меня это задело. Больно ранило. А теперь? Какая разница, что думают другие? Вера — моя дочь. Я — её мама. И точка.
Годовщина. Вере год. Мы устроили маленький праздник — семья, близкие друзья. Дашка приехала и привезла кучу подарков.
— Мам — сказала она вечером, когда гости разошлись, — я тобой горжусь. Правда.
— За что?
— За то, что ты не побоялась. За то, что сделала то, что хотела. Несмотря ни на что.
Я обняла её:
— Знаешь, что я поняла? Жизнь слишком коротка, чтобы отказывать себе в счастье. Пусть даже это счастье идёт вразрез с правилами, нормами, ожиданиями.
Сейчас Вере почти два. Она бегает по квартире, болтает без умолку, изводит кота. Я просыпаюсь в шесть утра от её топота, засыпаю в одиннадцать после третьей сказки. Седых волос прибавилось. Морщин тоже. В зеркале смотрит на меня женщина, которой скоро пятьдесят.
Но я счастлива. По-настоящему, глубоко счастлива. Да, это тяжело. Да, иногда я завидую молодым мамам, у которых столько энергии. Да, бывают моменты, когда хочется перемотать время назад и родить пораньше.
Но потом Вера залезает ко мне на колени, обнимает за шею и шепчет:
— Люблю тебя, мамочка.
И всё остальное — возраст, усталость, чужое мнение — становится таким незначительным.
Потому что любовь не знает возраста. Материнство не имеет срока годности. А счастье... Счастье приходит тогда, когда ты готов его принять.
Так что если вам говорят: "В твоем возрасте только внуков нянчить" — улыбнитесь. И делайте то, что велит сердце.
Потому что жизнь — она для того и дана, чтобы жить. В любом возрасте.
Рекомендую:
Подписывайтесь, чтобы не пропустить следующие публикации.
Пишите комментарии 👇, ставьте лайки 👍