Елена проснулась от того, что в ее спальне пахло морем.
Она лежала с закрытыми глазами, уткнувшись в подушку, и ловила этот странный, неуловимый аромат. Соленый, влажный, с прохладной горчинкой. Аромат был настолько реальным, что она даже почувствовала на коже воображаемые брызги. Сердце екнуло от старой, почти забытой радости. Море. Последний раз она была на море десять лет назад, еще до замужества.
Постепенно сознание прояснилось. Она открыла глаза. Не море. Просто вчера вечером, в порыве необъяснимой решимости, она распахнула настежь окно. Ночью прошел дождь, и теперь ветер с близкой реки нес в комнату влажный, илистый, дикий дух. Пахло не морем, конечно. Но и не тем, к чему она привыкла.
Она привыкла, что дом пахнет… ничем. Вернее, искусственной чистотой. Чистящим средством с лимонным ароматом из масс-маркета, которым Сергей заставлял мыть полы дважды в день. Запахом ужина, который должен был быть готов ровно к семи, без опозданий и без экспериментов. Запахом его одеколона — терпким и недешевым, который въелся в обивку дивана, в шторы, в саму штукатурку стен, становясь меткой территории. Ее дом никогда не пах ЕЙ. Ее духами (слишком навязчиво), ее любимым кофе с кардамоном (бесполезная блажь), пирогом с вишней (сразу крошки, муравьи заведутся).
А сейчас пахло жизнью. Простой, немытой, немного сырой. Ее жизнью.
Она потянулась, и ее рука наткнулась на холодную простыню с другой стороны кровати. Пустота. Тишина. Ни тяжелого дыхания, ни храпа, ни ворчания сквозь сон: «Лена, прекрати ворочаться». Она легла на спину и уставилась в потолок. Полная, оглушительная тишина. Та самая, которой она так боялась. Боялась до дрожи, до кома в горле, когда юрист три месяца назад осторожно спросила: «Елена, вы уверены? Одной, в вашем возрасте…»
Оказалось, тишина не давит. Она — обволакивает. Как теплое одеяло.
Раздался резкий, пронзительный звонок в дверь. Сердце привычно сжалось, тело напряглось, ожидая команды: бежать, открывать, извиняться за задержку. Она даже приподнялась на локте. А потом… опустилась обратно.
— Кто бы это ни был, — прошептала она в подушку, — пусть подождет.
Звонок повторился, настойчивее.
«Мама, ты дома? Я забыла ключ!» — донесся из-за двери голос дочери.
Лена вздохнула, скинула одеяло и накинула на плечи халат. Не махровый, теплый, казенный, который висел в их с Сергеем ванной, а старый, ситцевый, с выцветшими ромашками. Бабушкин. Его запрещали хранить как «ветошь, рассадник клещей». Теперь она могла.
Она открыла дверь. На пороге стояла Алиса, ее восемнадцатилетняя дочь, с наушником в ухе и и беспроводным зарядным устройством (повербанком) в руке.
— Мам, ты что, спала? — удивилась та, проскальзывая внутрь. — Уже десять! У меня пара через полчаса, я только за документами.
Она прошмыгнула в свою комнату, оставив за собой шлейф дорогих духов и легкого хаоса. Лена закрыла дверь и прислонилась к косяку кухни, глядя, как дочь роется на полке. Алиса была ее уменьшенной, уверенной в себе копией. Та же стать, те же темные волосы. Но в ее глазах не было и тени той вечной усталой неуверенности, что годами копилась в глазах Лены.
— Папа звонил, — бросила Алиса, не отрываясь от поисков. — Спрашивал, не мерзнем ли мы тут без него. Говорит, если что, он готов приехать, проверить трубы. Героический поступок, прямо сказка о рыцаре.
В голосе дочери сквозила легкая, снисходительная насмешка. Она всегда видела Сергея насквозь.
— Трубы в порядке, — тихо сказала Лена.
— Ага, я так и сказала. Еще он просил передать, что оставил на облаке папку с квитанциями за ЖКХ. Чтобы ты не забыла вовремя оплатить. Мамуля, ты же у нас теперь главный по хозяйственной части.
Лена ничего не ответила. Она смотрела на луч утреннего солнца, который лег на новый, пока еще голый пол. Пылинки танцевали в золотом луче. Как красиво.
— Нашла! — Алиса торжествующе взметнула в воздухе синюю папку. — Все, я побежала! Ты как? Ничего? Не скучаешь?
Она уже была в прихожей, натягивая кроссовки на босу ногу.
— Знаешь, Ась… — Лена сделала паузу, подбирая слова. — У нас в спальне сегодня пахло морем.
Алиса замерла на полпути, наклонив голову.
— Морем? Мам, у нас тут речка в двух кварталах. И то, воняет от нее летом, прости господи, тиной.
— Нет, — твердо сказала Лена. — Именно морем.
Дочь посмотрела на нее с легким недоумением, потом улыбнулась.
— Ладно, радуйся своему морю. Главное — не проспи свою работу. Вечером позвоню!
Хлопнула дверь. Квартира снова погрузилась в тишину. Но теперь это была другая тишина. Не пугающая, а… наполненная. Отзвуком шагов дочери, эхом ее голоса, этим странным морским ветром.
Лена медленно прошла на кухню. Включила чайник. Посмотрела на чистый стол. Раньше в это время она уже должна была вытереть его насухо, поставить вазу с искусственными цветами (настоящие — аллергия, пыльца), разложить салфетки. Теперь на столе лежала ее открытая книга, очки и виднелось пятно от вчерашнего чая. Она и не думала его вытирать.
Она подошла к распахнутому окну в гостиной, облокотилась о подоконник. Внизу шумел просыпающийся город. Люди спешили по своим делам. Кто-то — в свои офисы, кто-то — в свои клетки. А она стояла здесь, на своем этаже, в своей квартире, и ветер трепал ее неприбранные волосы.
«Елена боялась остаться одна. А оказалось…»
Она не договорила эту мысль вслух. Просто вдохнула полной грудью. Воздух больше не пах лимонным средством для мытья полов.
Он пах свободой.
Она полезла на антресоль за летними сумками. Лето кончилось, а сумки — нет. Вот ее главная ошибка, думала Елена, карабкаясь на табуретку. Она всегда думала, что проблемы — это что-то глобальное: кризис, болезнь, измена. А на самом деле они тихо копятся на антресолях, в виде ненужных вещей, которые «жалко выбросить».
Пыль пахла забвением. Она стащила вниз первую попавшуюся сумку, потом вторую. Из третьей, старой, кожзамовой, с оторванной ручкой, посыпались какие-то бумаги. Целый ворох пожелтевших листов. Она хотела собрать их и выбросить в пакет — новый священный ритуал ее новой жизни: безжалостное избавление от хлама. Но рука замерла.
На верхнем листе, в клетку, корявым студенческим почерком было выведено: «Семинар по философии. Тема: «Экзистенциальный бунт у Достоевского». Елена Петрова».
Елена Петрова. Это же она. Та, которая исчезла.
Она медленно, как во сне, опустилась на пол, прямо в пыль. Отложила в сторону сумки. Перед ней лежал не просто хлам. Лежала ее жизнь. Вернее, жизнь той девушки. Конспекты, исписанные с двух сторон (экономила бумагу), билеты в кинотеатр «Родина» («Заводной апельсин», ее тогда чуть не вырвало), пожелтевшая фотография: она сидит на подоконнике общаги, обняв гитару, на голове — безумный пучок, из которого торчат растрепанные волосы, а в глазах — такое бесшабашное, оглушительное счастье, что у нынешней Елены сердце сжалось от боли.
Она взяла в руки тонкую тетрадку в картонной обложке. «Дневник. 1998-1999». Открыла на случайной странице.
«Вчера с К. говорили до утра. Он говорит, что искусство — это единственный способ не сойти с ума от абсурда бытия. А я думаю, что любовь. Но, наверное, я еще глупая. Хочу поступить на режиссерские курсы, мама опять говорит «несерьезно». А что серьезно? Сидеть в конторе и всю жизнь перекладывать бумажки? Это и есть абсурд! Лучше умереть под забором, но честно.»
Елена перечитала эти строки несколько раз. «К.» — это Кирилл, ее тогдашний парень, поэт-недоучка, вечно пахнущий сигаретами и дешевым портвейном. Она вспомнила тот разговор. И этот пыл. Этот наивный, святой, идиотский максимализм. Куда он делся? Его вытеснили списки продуктов, графики уборки, советы Сергея «не нести околесицу» и его снисходительная улыбка, когда она пыталась говорить о чем-то отвлеченном: «Лена, ты у нас романтик. Спустись-ка на землю».
Она нашла эссе по Бродскому. Полстраницы ее восторженного текста, а на полях — резкая, чужеродная пометка, оставленная, видимо, уже в более поздние годы: «Нытье. Все эти интеллигенты только и умеют, что жаловаться на жизнь. Надо работать, а не философствовать.»
Чей это почерк? Сергея? Ее собственный? Она уже не могла отличить. Эта чужая, циничная мысль въелась в ее сознание так глубоко, что стала ее собственной.
Она сидела на полу, окруженная призраками, и плакала. Но это были не слезы жалости к себе. Это были слезы прощания. Прощания с той девочкой, которую она предала. Которую объявила «глупой», «несерьезной» и оставила умирать в этой кожзамовой сумке.
— Мам, я дома! Что это ты тут устроила? Свалку памяти?
Алиса стояла в дверях, снимая кроссовки. Елена быстро вытерла лицо.
— Да так… Разбираюсь.
Дочь подошла ближе, заинтересованно ковырнула носком туфли стопку бумаг.
— О, старье! Что это? Ты вела дневник? — Алиса присела рядом, ее глаза горели любопытством. Она взяла фотографию с гитарой. — Ого, мам! Ты была красотка! Прямо хиппи! А кто этот лохматый?
— Это… один парень. Поэт.
— Поэт? — Алиса фыркнула. — Бедная бабушка, наверное, волосы на себе рвала. Она мне про твоего бухгалтера того… Сережу, все уши прожужжала, какой он «надежный».
Елена молчала. Она смотрела на свою дочь — умную, прагматичную, никогда не знавшую сомнений в своей правоте. И вдруг с ужасом подумала: а не вырастила ли она такую же Алису? Уверенную, что «поэт» — это смешно, а «надежный» — это главное в мужчине?
— Ась, — тихо сказала Елена. — А ты никогда не думала… ну, не о бухгалтерах? Может, тебе нравятся… поэты?
Алиса посмотрела на нее как на ненормальную.
— Мам, ты в порядке? Поэты в наше время либо читают похабные стишки в подпольных барах, либо ведут блоги про осознанность и берут за это деньги. Это несерьезно.
Фраза прозвучала как приговор. «Несерьезно». Точно так же, как говорила ее мать. Точно так же, как стала думать она сама.
— Я… я подумываю записаться на курсы, — вдруг выпалила Елена, сама не веря своему голосу.
— На какие? Иностранного языка? — Алиса оживилась. — Отлично! Английский тебе не помешает. Или, может, курсы Excel? Это сейчас очень востребовано.
— Нет, — Елена покачала головой, глядя на свою старую тетрадь. — Не Excel. Я подумываю… о сценарном мастерстве.
В комнате повисла тишина. Алиса перестала перебирать бумаги.
— На кого? — недоверчиво переспросила она.
— На сценариста. Ну, знаешь… писать сценарии для фильмов.
Лицо дочери выражало такую неподдельную, чистую растерянность, что стало почти смешно.
— Мам, тебе сорок пять. Ты главный бухгалтер. Ты… — Алиса замялась, подбирая слова. — Ты в своем уме? Это же с нуля, для двадцатилетних.
Елена взяла в руки ту самую фотографию. Девушка с гитарой смотрела на нее с вызовом.
— Знаешь, эта двадцатилетняя… Она, кажется, все еще здесь. И она говорит, что лучше попробовать и облажаться, чем всю жизнь перекладывать бумажки. Это и есть абсурд.
Она произнесла эту фразу из своего же дневника, и по телу пробежали мурашки. Она не цитировала. Она просто вспомнила. Вспомнила, кто она.
Алиса смотрела на нее, и в ее глазах медленно проступало не понимание, а что-то другое. Возможно, уважение. Или страх за мать, которая явно тронулась умом.
— Ладно… — осторожно сказала она. — Если тебе это нужно… Но только смотри, чтобы это не была какая-нибудь секта.
Она ушла в свою комнату, покачивая головой.
Елена осталась одна. Она собрала рассыпанные листы, но не стала их убирать. Она сложила их в аккуратную стопку на кофейном столе. Рядом с ее сегодняшней чашкой.
Она больше не была той девушкой с гитарой. Та была безрассудной и наивной. Но та девушка была смелой. А смелости Елене сейчас очень не хватало.
Она достала ноутбук. Пальцы привычно потянулись к ярлыку рабочей почты. Но она остановилась. Вместо этого она открыла браузер и в поисковой строке медленно, по слогам, набрала: «Вечерние курсы сценарного мастерства».
Она боялась остаться одна. А оказалось, одна она наконец познакомилась с самой собой. И это знакомство обещало быть куда интереснее, чем все, что было до этого. Продолжение>>