Виолетта остановилась перед витриной, чтобы поправить сползший чулок — вот уж действительно, отечественная резинка держится ровно до первого чиха. В стекле отразилась худенькая девушка в пальто цвета мокрого асфальта и берете, который она купила на последние деньги в комиссионке на Кузнецком мосту. «Французский», — заверила продавщица, и Виолетта поверила, потому что очень хотелось иметь хоть что-то французское, кроме духов «Может быть» из парфюмерного на Арбате.
За стеклом, в глубине витрины, стоял манекен в вечернем платье из крепдешина — том самом, которое Виолетта демонстрировала на прошлой неделе важным гостям из братской Болгарии. Манекен был новый, из последней партии — с ее лица делали гипсовый слепок месяц назад, и теперь по всему ГУМу стояли эти пластиковые Виолетты, демонстрируя то польские блузки, то югославские туфли. «Бессмертие в эпоксидной смоле», — шутил Аркадий Маркович, заведующий отделом.
Она уже собралась идти дальше — до общежития на Соколе еще трястись в метро минут сорок, — когда заметила что-то странное. Манекен смотрел не в пустоту, как обычно, а в сторону — провожал взглядом проходящего мимо мужчину. На шее у мужчины висел фотоаппарат — профессиональный, дорогой, из тех, что у фотографов.
Виолетта замерла. Сердце екнуло и провалилось куда-то в район желудка, где как раз переваривался казенный обед из столовой — котлета «Особая» и макароны по-флотски, в которых флота было больше, чем мяса. Она проследила за взглядом манекена — мужчина с фотоаппаратом уже сворачивал за угол. А когда она снова посмотрела на манекен, тот медленно моргнул.
Виолетта потрясла головой.
Пластиковая Виолетта стояла в прежней позе — правая рука на бедре, левая чуть отведена, подбородок гордо вздернут. Классическая поза номер три из методички для манекенщиц. Глаза — ее собственные миндалевидные глаза, только без ресниц — снова смотрели в пустоту.
«Переработалась», — решила Виолетта и поспешила к метро. В кармане звякнули ключи от комнаты и мелочь на проезд — пять копеек туда, пять обратно, математика простая, как таблица умножения.
В вагоне было душно и пахло мокрой шерстью — ноябрьский дождь со снегом загнал под землю весь город. Виолетта пристроилась у дверей, обхватив руками поручень, и закрыла глаза. Перед внутренним взором тут же возник манекен, провожающий взглядом фотографа, и его медленно закрывающиеся веки.
— Девушка, вы выходите? — толкнул ее локтем дядька с авоськой, из которой торчали батон и бутылка кефира.
— Нет, — Виолетта прижалась к стенке, пропуская поток выходящих на «Маяковской».
Рядом две женщины обсуждали дефицитные сапоги, которые «выбросили» в ЦУМе.
— Югославские, на меху! Очередь с шести утра стояла, а я на работу...
— Да ну их, эти сапоги. Вон Клавка с третьего этажа купила — через неделю молния разошлась.
Виолетта машинально слушала, думая о своем. В художественном училище, где она проучилась два года до того, как уйти в текстильный, преподаватель скульптуры любил повторять: «Глина помнит руки мастера». А что помнит гипс? И может ли пластик, отлитый по гипсовой форме, сохранить что-то от оригинала?
«Бред какой-то», — одернула себя Виолетта. Она вообще была девушкой практичной — иначе не выжить студентке из Саратова в Москве на стипендию в сорок пять рублей. Подработка манекенщицей в ГУМе приносила еще шестьдесят — целое богатство по студенческим меркам. Правда, работа выматывала: стой по четыре часа в одной позе, улыбайся, не шевелись. «Живая витрина» — гордость советской торговли, ответ западным бутикам.
В комнате общежития ее встретила соседка Ленка — пышная блондинка с химической завивкой, от которой волосы торчали как одуванчик.
— Виолка, глянь, что отхватила! — Ленка продемонстрировала польский лак для ногтей в пузатом флакончике. — В «Весне» выбросили, я в обед побежала!
— Красивый, — кивнула Виолетта, стягивая мокрые сапоги. Подошва отклеилась у правого, придется опять клеить «Моментом», если Ленка не весь извела на свои накладные ногти.
— Ты чего такая? Опять Маркович до ночи продержал?
— Нет, в девять отпустил. Просто устала.
Виолетта рухнула на свою койку, не раздеваясь. В голове все еще стоял образ моргающего манекена. Может, это Славка-осветитель пошутил? У него ключи от всех витрин, мог пробраться и... что? Пошевелить пластиковой кукле веками?
— Кстати, — Ленка намазывала ногти лаком, высунув язык от усердия, — тебе Геннадий Палыч звонил.
Виолетта приподнялась на локте:
— Фотограф? Зачем?
И тут же вспомнила — манекен провожал взглядом человека с фотоаппаратом. Тонкий холодок пробежал по спине.
— Сказал, завтра в десять утра ждет в ателье. Съемка для журнала «Советская женщина». Оплата двойная.
Геннадий Павлович Крестовский был личностью в мире советской моды почти легендарной. Его фотографии печатали в «Работнице», «Крестьянке» и даже в «Огоньке». Говорили, что он вхож в самые высокие кабинеты, что его альбомы в свое время листала сама Фурцева. Для молодой манекенщицы съемка у Крестовского означала прорыв — возможность попасть на обложку, получить постоянный контракт с Общесоюзным домом моделей.
— Сказал, платье не нужно, все будет на месте, — добавила Ленка, любуясь своими ногтями.
Виолетта кивнула и отвернулась к стене. За окном шумел дождь, в коридоре кто-то включил проигрыватель — Пугачева пела про арлекино. А перед глазами все стоял манекен, следящий за фотографом своими пластиковыми глазами.
Заснула она только под утро, и снился ей странный сон: она стоит в витрине вместо манекена, а тот разгуливает по ГУМу, примеряет шляпки и смеется ее голосом. Проснулась от будильника с тяжелой головой и чувством, будто всю ночь таскала мешки с картошкой.
До ателье на Петровке она добралась без пятнадцати десять — пришлось бежать от метро под дождем, который с ночи так и не прекратился. У подъезда курил Славка-осветитель.
— О, Виолка! Рано пришла. Палыч еще кофе пьет.
— Слав, — Виолетта остановилась, переводя дыхание, — ты вчера вечером в универмаге был?
— Не-а, я вчера в «Метрополе» свадьбу снимал. А что?
— Да так... Показалось что-то.
Славка затушил окурок о подошву ботинка:
— Ты это, поосторожней с Палычем.
Взгляд манекена всплыл как живой — тонкий ледок тревоги лег под кожу. Не истерика, а именно сигнал: будь начеку.
— В смысле? — спросила она.
Осветитель замялся, потом махнул рукой:
— Да ладно, не бери в голову. Просто он в последнее время какой-то... нервный. Все на девчонок орет. Светку вчера до слез довел — не так встала, не так повернулась.
Виолетта хотела спросить еще что-то, но дверь ателье распахнулась, и на пороге возник сам Крестовский — высокий, седой, в идеально отглаженной рубашке и джинсах, которые в Москве можно было достать только у фарцовщиков за бешеные деньги.
— А, Виолетта! Проходи, проходи. Славка, чего стоишь? Свет выставлять иди.
Ателье занимало весь второй этаж старого особняка. Когда-то здесь жил какой-то купец, потом была коммуналка, а теперь — святая святых московской фотографии. Виолетта поднималась по скрипучей лестнице, чувствуя на спине взгляд Крестовского.
— У меня к тебе особый проект, — говорил фотограф, пропуская ее в студию. — Не для журнала. Для частной коллекции одного... коллекционера.
Студия поражала размерами — метров сто, не меньше, с огромными окнами под потолком. У дальней стены стояли стойки с платьями — Виолетта узнала модели из последней коллекции Дома моделей на Кузнецком.
— Какое надеть? — спросила она, подходя к стойкам.
— Вот это, — Крестовский снял с вешалки черное коктейльное платье. — Примерочная там, — он кивнул на дверь в углу.
Виолетта взяла платье и пошла переодеваться. Что-то ее тревожило — может, слова Славки, может, сама атмосфера. А может, вчерашний взгляд манекена на того фотографа... Предупреждение? Знак?
В примерочной было холодно, и пахло какой-то химией. На столике лежала стопка фотографий — она машинально взяла верхнюю. На снимке была девушка в том же черном платье, что держала в руках Виолетта. Лицо показалось знакомым... Инна! Инна Мельникова, манекенщица из их универмага. Месяц назад она уволилась — сказала, что выходит замуж и уезжает в Ригу.
Виолетта пролистала остальные фотографии. Все девушки были в одном и том же платье, в одинаковых позах. И всех она знала — все работали в ГУМе или ЦУМе, и все уволились за последний год. Куда-то уехали, вышли замуж, перевелись в другой институт...
Сердце заколотилось так, что черное платье затряслось в руках. Она осторожно приоткрыла дверь — Крестовский стоял спиной, что-то настраивая в фотоаппарате. Славка возился со светом в дальнем углу.
На столике у двери лежала раскрытая записная книжка фотографа. Виолетта скользнула взглядом по странице и похолодела. Там были имена — те самые девушки с фотографий. И напротив каждого имени стояла сумма в долларах и какие-то инициалы. «И.М. — 500$ — Г.Ш.», «С.К. — 450$ — М.Р.»
— Ты долго еще? — голос Крестовского заставил ее вздрогнуть.
— Минуту! — крикнула Виолетта, судорожно соображая, что делать.
Бежать. Немедленно бежать. Но как? Крестовский стоит между ней и выходом. Окно? Второй этаж, разобьешься.
Она натянула платье, руки тряслись так, что никак не могла застегнуть молнию. В сумочке лежал студенческий билет, пропуск в ГУМ, помада и... перочинный ножик, который подарил папа перед отъездом в Москву. «На всякий случай», — сказал тогда.
— Готова? — Крестовский постучал в дверь.
— Да, выхожу!
Виолетта сунула ножик в декольте — благо платье было достаточно плотным. Открыла дверь и вышла, стараясь улыбаться.
— Прекрасно! — Крестовский обошел ее по кругу, оценивающе. — Встань вот здесь, на фоне белого экрана.
Она послушно встала в указанное место. Славка включил софиты — яркий свет ударил в глаза.
— Подбородок выше... Левое плечо назад... Так, отлично!
Щелкнул затвор. Еще раз. И еще.
— А теперь повернись в профиль.
Виолетта повернулась и краем глаза увидела, что Славка исчез. Они остались вдвоем.
— Знаешь, — Крестовский подошел ближе, поправляя ей прядь волос, — у меня есть предложение. Очень выгодное предложение. Один мой друг, коллекционер из Финляндии, ищет модель для частных показов. Оплата — пятьсот долларов в месяц. Квартира в Хельсинки, все расходы покрываются.
— Но... у меня нет загранпаспорта.
— Это решаемо. У меня есть связи в ОВИРе. Оформим приглашение на стажировку, а там...
Дверь студии с грохотом распахнулась. На пороге стоял Аркадий Маркович собственной персоной, а за ним — двое милиционеров.
— Вот он! — заведующий указал на Крестовского. — Это он переманивает наших девочек!
Фотограф попятился:
— Ты что, Маркович, спятил? Какое право...
— А вот какое! — Аркадий Маркович потряс какой-то бумагой. — Заявление от Инны Мельниковой! Помнишь такую? Обещал золотые горы в Финляндии, а она оказалась в притоне в Выборге! Еле сбежала!
Крестовский бросился к окну, но милиционеры оказались проворнее. Через минуту на нем защелкнули наручники.
— Виолетта Сергеевна, — обратился к ней старший из милиционеров, — вам придется проехать с нами. Дать показания.
— Я... да, конечно.
Аркадий Маркович подошел к ней, накинул на плечи свой пиджак:
— Идем, детка. Все закончилось.
Уже в коридоре, когда Крестовского уводили, Виолетта спросила:
— Аркадий Маркович, а как вы узнали? Откуда знали, что я здесь?
Заведующий хитро улыбнулся:
— А ты думаешь, я просто так вчера допоздна тебя продержал? Сам Палыч накануне звонил — просил тебя отпустить на «частный проект». Я сразу смекнул — неспроста Палыч именно тебя вызывает. Ты же у нас самая перспективная, самая красивая. Вот и решил подстраховаться. С милицией договорился, чтобы наготове были.
Они вышли на улицу. Дождь прекратился, и робкое ноябрьское солнце пробивалось сквозь тучи.
— Спасибо, — тихо сказала Виолетта.
— Не за что. Ты мне как дочка. Всех вас, девчонок, как дочерей берегу. Ладно, езжай в отделение, а потом — отдыхать. Завтра на работу не приходи, отгул даю.
Вечером, после трех часов в милиции, бесконечных протоколов и показаний, Виолетта брела по улице Горького. Ноги сами привели ее к ГУМу. Универмаг уже закрылся, но витрины были освещены.
Она остановилась у знакомой витрины. Манекен стоял на прежнем месте, в том же платье. Виолетта всмотрелась в пластиковое лицо — свое лицо.
— Спасибо, — прошептала она. — Не знаю, как ты это сделала, но спасибо.
Манекен, конечно, не ответил. Но Виолетте показалось, что уголок его губ чуть дрогнул в улыбке.
Она повернулась, чтобы уйти, и тут заметила — правая рука манекена была поднята в прощальном жесте. А ведь вчера она лежала на бедре...
__________________________________________________________________________________________