Как в старых многосерийных фильмах, напомню финал предыдущей статьи: «Это царевна Наталья, любимая сестра царя Петра, с таким же беспокойным нравом, как у брата, вышла в поход». Итак, куда же направляется царевна?
А ведь дел у неё немало. Говорю это без всякой иронии, принимая во внимание обычные занятия молодых женщин той поры (устала уже бороться с комментаторшей, упорно твердящей, что Катерина Кабанова – тунеядка; такими «тунеядками» тогда были практически все). Наталья же, с её «беспокойным нравом», успевает сделать многое.
Первый её визит – в Измайлово, где под присмотром Анисьи Толстой живут две сестры Меншикова, «недавно взятые приказом Петра из отцовского дома в измайловский дворец… для обучения политесу и грамоте», а с ними – «полонянка» Катерина.
Вроде бы это дружеская встреча, с совместным купанием, но после него, беседуя за вкусным угощением, не забудет царевна главного: «Обидно видеть наше невежество. Слава Богу — мы других народов не глупее, девы наши статны и красивы, как никакие другие, — это все иностранцы говорят, — способны к учению и политесу». Напомнит она и о Петре: он «который год бьётся, — силой тащит людей из теремов, из затхлости... Упираются, да не девки, — отцы с матерями». И расскажет, как выполняет просьбу брата: «Наташа, не давай, пожалуйста, им покоя — старозаветным-то бородачам... Досаждай им, если добром не хотят... засосёт нас это болото...» И чтобы доказать «ученья пользу», приведёт в пример Александру Ивановну Волкову, вышедшую «из чёрной мужицкой семьи»: «Говорит бойко на трех языках, сочиняет вирши, сейчас она в Гааге при нашем после Андрее Артамоновиче Матвееве... Кавалеры из-за неё на шпагах бьются, и есть убитые... И она собирается в Париж, ко двору Людовика Четырнадцатого — блистать». А как пример жизни в Москве – царицу Прасковью: «Хоть и трудно ей старину ломать, всё-таки завела для дочерей новые порядки: по воскресеньям у неё после обедни бывают во французском платье, пьют кофей, слушают музыкальный ящик и говорят о мирском».
Расскажет она и о своём главном деле – «тиатре», куда все должны будут приезжать: «Уж я велю в тиатре бывать всем, упираться начнут — драгунов буду посылать за публикой...»
Не забудет царевна продемонстрировать и голландское платье, присланное ей Санькой из Гааги. Толстой будет подчёркивать её красоту: «Наталья и сама понимала, что только с богиней можно сравнить ее, ну — с Дианой, кругловатое лицо её, с приподнятым коротким, как у брата, носом, маленькие ушки, ротик — всё было ясное, юное, надменное». И именно на античную богиню будет походить она в сцене купания, когда, сбросив свой наряд, «совсем как на печатанных голландских листах, которые время от времени вместе с книгами присылались из Дворцового приказа, — не стыдясь наготы, — пошла на мостки».
А позднее глазами очарованного Гаврилы Бровкина мы увидим «молодую женщину в наброшенной на обнажённые плечи меховой душегрейке; мягкий свет лился на её нежное кругловатое лицо; она писала; бросила лебединое перо, поднесла руку с перстнями к русой голове, поправляя окрученную толстую косу, и подняла на Гаврилу бархатные глаза»…
И ведь любуются царевной все «на Москве». А как тепло будет приветствовать её старик-сторож! «Здравствуй, матушка, здравствуй, красавица царевна Наталья Алексеевна, ах, ты, богоданная, ах, ты, любезная...»
При этом заметим, что царевна уважает чувства москвичей и для выездов надевает «старомосковское платье»: «тяжёлый, жемчужный, рогатый венец», «парчовый летник».
И узнаем мы, что Наталья (и это ещё одно дело, из-за которого она «вышла в поход») всячески защищает честь царской семьи. И едет вразумить единокровных сестёр «Катьку и Машку», которые, выселенные из Кремля, живут на Покровке и «бесятся с жиру». Ещё раз отмечу, что речь веду только про роман, где, видимо, некоторые факты искажены: известно, к примеру, что эта самая «Катька» стала крёстной будущей Екатерины I, именно от неё получившей своё имя. Но у Толстого царевны не только развлекаются у себя («А как смеркнется — к ним в горницу приходят певчие с домрами и дудками; царевны, нарумянившись, как яблоки, подведя сажей брови, разряженные, слушают песни, пьют сладкие наливки и скачут, пляшут до поздней ночи так, что старый бревенчатый дом весь трясётся»), но и «повадились ездить в Немецкую слободу», где угощаются за чужой счёт, и даже попытались занять денег у занимающейся ростовщичеством Анны Монс: «Дай нам хоть сто рублей, а хотелось бы двести». Великолепно описание царевен: «Екатерина Алексеевна и Марья Алексеевна вышли, наконец, из дома, как две копны — в широких платьях с подхватами и оборками, круглые лица у обеих — испуганные, глупые, нарумяненные, вместо своих волос — вороные, высоко искрученные парики, увешенные бусами (Наталья даже застонала сквозь зубы). Царевны жмурили на солнце заплывшие глаза». Особенно бросается в глаза это безобразие рядом с изяществом Натальи.
Правда, здесь её попытка наставить на путь истинный сестёр («Государь сверх сил из пучины нас тянет. Недоспит, недоест, сам доски пилит, сам гвозди вбивает, под пулями, ядрами ходит, только чтоб из нас людей сделать... Враги его того и ждут — обесславить да погубить. А эти! Да ни один лютый враг того не догадается, что вы сделали») успеха не имеет, и неизвестно, к чему привела бы, не подоспей вовремя князь-кесарь Ромодановский, но мы ясно видим, что «нрав у Натальи был пылкий и непримиримый». Ещё автор скажет, что «Катьку и Машку она не раз ругивала потаскушками и коровами, разгорячась, и била их по щекам».
Подчеркнёт Толстой, что царевна «и брату, Петру Алексеевичу, выговаривала, когда он одно время, навсегда отослав от себя бесстыжую фаворитку Анну Монс, стал уж очень неразборчив и прост с женщинами», и к Катерине относится настороженно, хотя при более близком знакомстве «окончательно поняла, что, кажется, готова любить её» (от историков известно о дружеских отношениях этих женщин).
Но, подчеркнув, что «Наталья была девственница», писатель показывает её неизбывную тоску по любви. И своей новой подруге она с болью будет рассказывать, как у матери её была одна радость – любоваться на боярского сына Мусина-Пушкина (видимо, только издалека). А потом горько добавит: «А у меня, Катерина, и этого нет».
Встреча с Гаврилой подарит ей радость, потому что увидит она около себя, наверное, героя своих мечтаний, к тому же понимающего её замыслы и готового ей помочь. И будет она ему всё показывать: «Здесь будет мой театр, — сказала Наталья, — с этой стороны поставишь для комедиантов помост с занавесом и плошками, а здесь — для смотрельщиков — скамьи. Своды надо расписать нарядно, чтобы уж забава была — так забава...» И будет читать ему «"Пещное действо" — свою, не оконченную ещё, комедию о трех отроках в огненной пещи». А влюбившемуся Гавриле будет казаться — «не один ли он из трёх отроков, готовый неистово голосить от счастья, стоя наг в огненной пещи»...
Потом будет разлука, но при новом приезде Гаврилы царевна вдруг оживёт («толстая коса её упала на шею, лицо вспыхнуло, всё задрожало, засияли глаза, раскрылись губы»), устроит игру в Валтасаров пир. И рассердится, и огорчится, когда её «предмет» станет слишком усердно, «не жалея каблуков», «танцевать польку с Катериной»… А их едва начавшееся объяснение с его трудно понимаемыми словами («Чем я тебя прогневал? Да господи, знала бы ты... Знала бы ты!») совершенно неожиданно завершится поцелуями…
Как должна была развернуться эта линия? Увы, теперь уже никто не узнает.
Совсем недавно Наталья говорила Катерине: «А всё же ты — счастливая. Нам, царевнам-девкам, сколько ни веселись — одна дорожка — в монастырь... Нас замуж не выдают, в жёны не берут». Безвыходность даже подчёркнута: «Наталья Алексеевна положила локти на подоконник, голова её склонилась, тяжёлая от окрученных кос. Тогда Катерина, глядя на её шею и на волоски на затылке, подумала: "Неужели никто этого не целовал? Вот горько-то!" — и едва слышно вздохнула».
Толстой в одной из первых глав напишет о Софье: «Разрешила сердцу — люби». Разрешила ли Наталья? Гаврила скажет ещё после первых встреч: «И не хочу такое забывать, хоть мне плахой грози». И будет вспоминать сказку, «что в детстве рассказывала на печи Санька — про царевну Несравненную Красоту... Иван-то царевич скакнул тогда на коне выше дерева стоячего, ниже облака ходячего, под самое косящатое окошко и сорвал у Несравненной Красоты перстень с белой руки…»
Могла ли эта любовь кончиться добром? Наверное, нет…И всё же, всё же снова вспоминаю царевну Прасковью, вступившую в морганатический брак. Могло ли совершиться такое?
И нет ответа…
Если понравилась статья, голосуйте и подписывайтесь на мой канал! Уведомления о новых публикациях, вы можете получать, если активизируете "колокольчик" на моём канале
"Путеводитель" по циклу здесь
Навигатор по всему каналу здесь