Два дня до похорон пролетели в леденящем душу вихре. Горе, острое и всепоглощающее, пришлось запихнуть в самый дальний угол сознания. На первый план вышла похоронная рутина – четкая, бездушная и неумолимая. Она стала своеобразным щитом, защищавшим Веру от полного распада.
Она звонила, договаривалась, подписывала бумаги в ритуальном агентстве. Ее голос был ровным, лицо – маской спокойствия. Только пальцы, сжимавшие ручку или телефон, выдавали внутреннее напряжение, белея в суставах. Нужно было найти людей, оповестить. Вера отправила десятки сообщений, но понимала, что главные друзья мамы – те, кто живет рядом, в Верее. Их номера хранились в старой, бумажной записной книжке. Где она?
Вера начала поиски в маминой спальне. Сердце сжалось от боли, когда она открыла дверь. Здесь все еще пахло мамиными духами. На прикроватной тумбочке лежала оставленная книга, заложенная уголком страницы. Словно мама просто вышла на минутку.
С трепетом Вера открыла ящик комода. Аккуратно сложенное белье, шарфики, перчатки. И под стопкой с носовыми платками – та самая, потрепанная временем записная книжка в картонной обложке. Рядом с ней лежала другая, куда более толстая тетрадь. Вера взяла ее в руки.
Переплет из плотного, когда-то темно-синего коленкора, теперь выцветшего до цвета ночного неба. Углы облупились, корешок протерт. Книга была тяжелой, увесистой. Вера прикоснулась к обложке, и подушечки пальцев ощутили шероховатость старинной ткани и легкую вогнутость от многолетнего давления. От нее пахло не просто стариной, а жизнью: ванилью, корицей и чем-то неуловимо родным – мамиными руками.
С замиранием сердца Вера открыла книгу. Бумага была плотной, желтоватой, с легкой крапинкой. Текст выведен перьевой ручкой, чернилами цвета сепии – то густыми и жирными, то бледными, словно чернильница была на исходе. Но не текст заставил ее дыхание прерваться. А рисунки.
На каждой странице, рядом с рецептом, был скетч. Не идеальный, не фотографичный, а живой, дышащий. Набросок горшочка с дымящимся рагу. Веточка розмарина с такими точными линиями, что, казалось, вот-вот почувствуешь ее аромат. Рисунок спелого перца, с бликом на глянцевой кожице. Это была не кулинарная книга. Это был дневник счастья. Дневник жизни.
И тут ее взгляд упал на подписи. Рецепт борща назывался «От зимней стужи». Гречневая каша с грибами – «Для уставшего после леса». А на странице с оладьями было выведено: «Когда за окном слякоть, а на душе – тем более».
Сердце Веры сжалось. Она лихорадочно пролистала страницы. И нашла. Рецепт кутьи. Рис, мед, мак, изюм. А сверху, каллиграфическим почерком, был выведен заголовок: «Когда остаешься горевать».
Словно мама протянула ей руку из небытия. Дала конкретный, четкий инструктаж на сегодня. Вера прижала тетрадь к груди, чувствуя, как по щекам снова текут слезы. Но на этот раз в них была не только боль, но и бесконечная благодарность.
Похороны выдались такими, какими и бывают похороны в апреле. Небо плакало мелкой, назойливой моросью, превращая землю в жидкую грязь. Вера стояла у свежей могилы, не чувствуя холода в промокших ногах. Она сжимала в руке комок влажной земли, которую бросила на крышку гроба. Это было самое страшное прощание – прощание со звуком.
Люди подходили, говорили тихие, заученные слова соболезнования. Но сквозь онемение Вера начала различать лица. Не безликие скорбные маски, а лица людей, которые знали и любили ее маму. Тетя Галя, державшая ее под руку. Пожилой столяр дядя Миша, ссутулившийся от горя. Молодая женщина-художник, которая плакала, не стесняясь.
Потом все поехали домой, помянуть маму. Вера, на кухне, снова открыла тетрадь на злополучной странице. «Когда остаешься горевать». Она следовала рецепту с механической точностью. Сварила рассыпчатый рис. Распарила мак, растерла его в ступке до появления белого, «слезного» молочка. Залила изюм кипятком, чтобы он напитался влагой и стал похож на крошечные солнышки. Смешала все с густым липовым медом.
Каждая манипуляция была ритуалом. Тяжелая ступка в руках, монотонные круговые движения – это успокаивало. Аромат меда и мака наполнял кухню, странным образом сочетаясь с горем, делая его более терпимым, почти священным.
Она расставила тарелки с кутьей на столе. Люди ели. И сначала в комнате стояла гнетущая тишина, прерываемая лишь звоном ложек. А потом кто-то, кажется дядя Миша, кашлянул и сказал хрипло:
– Ольга-то… помнится, как она меня, старого пня, успокоила однажды. Я стул ей смастерил, а он развалился. Я в слезы. А она говорит: «Миш, не беда. Зато пока держался, самый удобный был». И испекла мне целый противень пирогов с капустой. Говорит, чтобы я силы на новый стул наел.
И пошло, поехало. Зазвучали истории. Не пафосные, не про подвиги. Простые, бытовые, человеческие. Как мама помогала соседскому мальчишке с уроками. Как она могла часами слушать чужие беды, никуда не торопясь. Как ее пироги с вишней были главным призом на местной ярмарке.
Вера слушала, и лед в ее душе начинал таять. От этой всеобщей, пронзительной любви. Она смотрела на этих людей и видела не просто скорбящих, а целую вселенную, которую создала ее мама. Вселенную добра, тепла и простой человеческой заботы. И она, Вера, была частью этой вселенной. Не чужой, не заблудшая дочь, а часть большого целого.
Гости стали потихоньку расходиться, обнимая ее на прощание, сжимая ее руки в своих, шершавых и теплых. В доме снова воцарилась тишина, но теперь она была не пугающей, а насыщенной, наполненной эхом только что прозвучавших слов.
Вера осталась одна посреди опустевшей гостиной, среди немытой посуды. Силы окончательно покинули ее. Она опустилась на диван и закрыла глаза, чувствуя, как по щекам снова текут слезы. Это были слезы не отчаяния, а признания в том, что мамина жизнь не прошла зря. Что ее любили. Что ее помнят.
И тут она почувствовала легкое прикосновение. Теплое, пушистое, мурлыкающее. Феба прыгнула к ней на колени, устроилась, подобрав лапки. Она не требовала ничего. Просто была рядом. Ее янтарные глаза смотрели на Веру с бездонным пониманием. Она терлась мордочкой о ее руку, словно говоря: «Я тоже скучаю. Но она здесь. В этом доме, в тебе, во мне».
Вера запустила пальцы в ее серебристую шерсть, ощущая живительное тепло, исходящее от этого маленького существа. Феба была последним, самым верным другом мамы. И теперь она стала мостом между прошлым и настоящим. Между жизнью и смертью. Между матерью и дочерью.
Она сидела так, может быть, минуту, может быть, час. Слушала, как за окном продолжает моросить дождь, и как громко мурлыкает кошка. Лед в душе растаял окончательно, оставив после себя бесконечную, щемящую нежность и тихую, смиренную печаль. И понимание.
Мамы не стало. Но ее любовь, запечатленная в рецептах, в воспоминаниях друзей, в тепле кошки на коленях, – никуда не делась. Она просто стала другой, более тихой. Но от этого не менее сильной.
Вера подняла голову и взглядом нашла на столе мамину тетрадь. Она была открыта на странице с кутьей. И Вера вдруг ясно поняла, что этот рецепт был не только о еде для поминок. Он был о том, как пережить горе. Взять горькие зерна риса (слезы), растереть до молочка мак (боль), добавить сладкий мед (воспоминания) и солнечный изюм (моменты радости). И смешать все это в одну целую, пронзительную и целительную кашу жизни, которая продолжается.
Ссылки на все опубликованные главы смотрите здесь
Как купить и прочитать мои книги целиком, не дожидаясь новой главы, смотрите здесь