Весна в Москве была обманом. За окном двадцать четвертого этажа таял грязный снег, обнажая черные проплешины асфальта и жухлую, измочаленную за зиму траву. Слякоть. Именно это слово, тяжелое и влажное, лучше всего описывало и то, что творилось за стеклом, и то, что наполняло Веру изнутри. Казалось, сама душа ее превратилась в эту уличную грязь – холодную, липкую, бесформенную.
Она сидела перед мерцающим экраном, но отчет по проекту «Феникс» не двигался с места. Буквы расплывались, строки менялись местами. Выгорание. Аркадий Петрович, ее начальник, называл это «профессиональной сезонной хандрой для слабаков, которую нужно перетерпеть за рабочим столом». Но Вера чувствовала это физически: будто кто-то выключил внутри нее главный источник энергии. Остался лишь тихий, назойливый гул, как от холодильника, и ледяная тяжесть в каждой клетке. Отопление в офисе работало на полную, но ее знобило. Она куталась в большой шерстяной кардиган, но холод шел изнутри – из пустоты, что разрасталась в груди с каждым днем.
Телефон завибрировал, заскребся о стеклянную столешницу. «МАМА». Сердце на мгновение екнуло, сжавшись в теплом комочке надежды. Всего лишь звонок, глоток живого воздуха из другого мира. Но тут же накатила волна усталости. Она не сможет сейчас. Не сможет вставить в разговор свое вымученное, фальшивое «все хорошо, мам, просто много работы». Она смахнула вызов. Написала: «На созвоне. Перезвоню». И, как всегда, положила телефон экраном вниз, словно пряча от себя свидетельство своего предательства.
Не прошло и пяти минут, как телефон снова зазвонил. Упрямо, настойчиво. Не мама. «ТЕТЯ ГАЛЯ. СОСЕДКА». Ледяная игла страха кольнула под ложечкой. Тетя Галя не звонила просто так. Никогда.
«Верочка, родная…» — голос в трубке был чужим, размытым от слез. — «Ольга… Ольга Петровна… Господь прибрал. Инсульт. Скорая ничего не смогла… Быстро все… Она не страдала».
Мир рухнул. Застыл. Звук кондиционера, гул серверов, мерцание экрана – все это утонуло в нарастающем, звенящем вакууме. Пустота внутри вдруг обрела четкие, острые границы. Она стала конкретной. Ее звали Смерть.
«Не дожила два месяца до шестидесяти», — словно из глубокого колодца, донесся голос тети Гали. А Вера думала: «Я не позвонила. Я смахнула».
И тут случилось неожиданное. Паника, поднявшаяся было к горлу горячим комом, вдруг отступила. Ее место заняла странная, почти механическая ясность. Та, что выручала ее во время авралов на работе. Мозг сам начал генерировать список дел.
Такси до вокзала. Ближайший поезд до Вереи. Не забыть паспорт.
Заявление на увольнение. По статье «по собственному».
Финансовая подушка. 1 350 000 рублей на депозите. Хватит на год, можно не торопиться с поиском работы.
«Финансовая подушка». Она копила ее годами, отказывая себе в отпусках и дорогих покупках, словно предчувствуя, что однажды эти деньги станут не страховкой от безработицы, а спасательным кругом в океане личного горя.
Она набрала номер Аркадия Петровича. Голос ее был ровным и чужим.
- Аркадий Петрович, у меня чрезвычайная ситуация. Мама скончалась. Я срочно уезжаю.
- Вера, соберись, ты же профессионал. «Феникс» висит на волоске. Отложи свои личные проблемы. Нет ничего важнее работы сейчас.
И в этот момент в той самой ледяной пустоте что-то щелкнуло. Тихо, но с окончательностью сработавшего предохранителя.
- Аркадий Петрович, — ее голос все так же не дрожал, — я увольняюсь. Мое заявление будет в вашей почте через пять минут.
Она положила трубку, не слушая возражений. Выключила ноутбук. В тишине офиса, залитом холодным светом московских огней, ее решение прозвучало оглушительнее любого взрыва.
***
Дорога в Верею слилась в одно долгое, серое пятно. Поезд, укачивающий и бездушный. Такси по темным, засыпающим подмосковным дорогам. И вот она стоит на пороге. Не дома. Дом был в Москве, стерильная двухкомнатная клетка. Это был Мамин Дом. Ключ повернулся в скважине с тихим, покорным щелчком.
Пахнуло так, что у Веры перехватило дыхание. Пахло детством. Пахло теплом кухни, мамиными духами «Красная Москва», сушеным чабрецом, который мама всегда добавляла в чай, и едва уловимой ноткой старого дерева. Этот запах был реальнее любого воспоминания. Он обволакивал, входил в легкие, в кровь. И пустота внутри вдруг наполнилась этим ароматом, став от этого еще острее, еще невыносимее.
Она не успела сделать и шага, как из гостиной выпорхнула тень. Серебристая, стремительная. И через мгновение к ее ногам прижалось что-то теплое, живое, громко мурлыкающее. Феба. Кошка, которую она, пятнадцатилетняя, принесла когда-то с улицы, замёрзшую и жалкую. Мама тогда ворчала, но отогрела котенка, и Феба осталась.
Теперь это была величественная красавица с шерстью цвета лунного света и огромными, янтарно-желтыми глазами. Кошка терлась о ее ноги, выгибая спину, и ее мурлыканье было похоже на тихий, успокаивающий разговор. Она не мяукала, не требовала еды. Она словно говорила: «Я здесь. Я помню тебя. Я ждала».
Этот маленький знак внимания, эта простая живая связь с прошлым сломала ледяной панцирь. Вера присела, запустила пальцы в невероятно мягкую шерсть. Феба тут же прыгнула ей на колени, устроилась, продолжая свою вибрацию. И по телу Веры, сжавшемуся от холода и горя, разлилось первое за этот день тепло. Чужое, кошачье, но такое нужное.
Ноги сами понесли ее на кухню. Она шла, как лунатик, ведомая силой, большей ее воли. Руки сами нашли на полке старую жестяную банку с облезлым кроликом. «Золотой ярлык». Её любимое какао. Рядом стоял пакет с ванильным сахаром, который мама покупала пачками.
Вера наполнила маленький алюминиевый ковшик молоком из холодильника, поставила на самую маленькую конфорку. Огонь вспыхнул синим кольцом. Пока молоко грелось, она отсыпала в чашку две ложки какао, щедрую порцию ванильного сахара. Размешала до густой, темной пасты. Потом нашла в шкафчике плитку горького шоколада, отломила квадратик, положила рядом.
Молоко поднялось белой шапкой, пытаясь сбежать. Вера убрала ковшик с огня и тонкой струйкой влила молоко в чашку, помешивая. Аромат ударил в нос – густой, сладкий, с теплыми нотами ванили. Это был не просто запах - это был портал. Он растворял стены московского офиса, размывал слякотную дорогу, убирал все, что было «после». Оставалось только «до».
Вера взяла с полки фаянсовую чашку в мелкий синий цветочек с выщербленной ручкой. Чашку своего детства. Перелила в нее какао, бросила туда квадратик шоколада. Он медленно поплыл, оставляя за собой маслянистый след.
Феба, слезшая с ее коленей, запрыгнула на подоконник и уселась, свернувшись калачиком, уставившись на Веру своими не моргающими, знающими глазами.
Вера обхватила чашку двумя ладонями, впитывая ее живительное тепло. Оно жгло кожу, но было приятно. Она поднесла ее к лицу, вдохнула пар полной грудью. И сделала первый, маленький глоток.
Ошпаривая язык, какао покатилось по горлу. И случилось чудо. Не мистическое, а очень земное, физиологическое. Тепло, реальное, физическое тепло, стало растекаться из центра груди. Оно шло вслед за глотком, как шлейф. Оно добиралось до закоченевших пальцев ног, до ледяных кончиков пальцев на руках. Оно растопило маленькую, размером с горошину, часть той ледяной пустыни внутри.
Из этой растаявшей горошины прорвалось воспоминание. Яркое, осязаемое. Она, восьмилетняя, в ночной рубашке, сидит на кухне на стуле. За окном – зимняя верейская ночь. Мама, в своем старом, потертом халате, ставит перед ней эту чашку. «Пей, солнышко, согреешься». И Вера пьет, обжигаясь, а мама гладит ее по волосам. И весь мир – это теплая кухня, спящий за окном город и абсолютная, безоговорочная безопасность.
Слезы хлынули сами. Тихие, облегчающие. Они текли прямо в чашку с какао, и Вера не пыталась их остановить. Она плакала о маме, о себе, о всех несделанных звонках. О всей той жизни, что прошла мимо, пока она спасала мифический проект «Феникс».
Вера допила какао до дна, до сладкого осадка, чувствуя, как шоколадное тепло становится ее собственным. Феба на подоконнике замурлыкала еще громче, словно одобряя.
Вера поставила пустую чашку в раковину. Мыть ее не было сил. Пусть стоит. Как памятник. Как начало.
Она подошла к окну. Ночь отступала, за черными силуэтами домов и церковных глав проступала первая, робкая полоска зари. Ее город спал. Ее Верея.
«Я дома, мама», — прошептала она, прижимаясь лбом к холодному стеклу. — «Я дома».
Ссылки на все опубликованные главы смотрите здесь
Как купить и прочитать мои книги целиком, не дожидаясь новой главы, смотрите здесь