Предыдущая часть:
Через пять минут девушка уже сидела в пустой палате, укутанная в толстое ватное одеяло, и потягивала горячий чай с лимоном. Рима Макаровна надела на её посиневшие ступни свои запасные шерстяные носки, а потом включила обогреватель на полную.
— Меня Сара зовут, — представилась гостья, немного отогревшись и разогнав румянец по щекам. — И да, я цыганка настоящая, без обмана. Только я не гадаю, не ворожу — это не моё. Танцую в основном, в доме культуры ансамбль наш есть, народный. А раньше музыку в школе вела, детишек на гитаре учила, ноты простые, чтоб пальчики привыкали.
— Ух ты, какая ты разносторонняя, — удивилась Рима Макаровна, подливая чаю в кружку. — А что ж с тобой стряслось такое? Не иначе беда большая приключилась, раз в такую погоду без ничего сидишь.
— Ай, дело скверное, — вздохнула Сара, отставляя кружку. — Подвернулся один тип, предложил подработку за хорошие деньги — всего-то на свадьбе потанцевать, говорит, и пятьдесят тысяч в карман. Я и клюнула, дура, кто ж от такого откажется? За мной машина заехала, увезли в соседний город. А там никакой свадьбы — сауна какая-то, и... ну, заставили меня там на такое, от чего тошнит до сих пор. Еле вырвалась: в туалет отпросилась, вещи схватила на бегу, через окно вылезла. И вот, если б не вы, я бы на той остановке точно околела. Ни копейки, ни документов — всё там осталось, как кот наплакал. А если они меня выследят?
— Насчёт этого не дёргайся, — успокоила её Рима Макаровна, улыбаясь ободряюще. — Здесь ты в полной безопасности, никто не доберётся. С деньгами и бумагами разберёмся, утро вечера мудренее. Переночуешь в палате, а завтра подумаем, как быть дальше. Не одна ж ты теперь.
Они посидели ещё немного, болтая ни о чём, а потом санитарка встала наводить порядок в палатах — смена в разгаре, работы невпроворот. В коридоре тем временем пациенты сгрудились кучкой, перешёптываясь о больничных порядках, а Зоя, учуяв табачный дым из туалета, налетела на них, как фурия:
— А ну расходитесь, курильщики! Чё здесь, притон? В палаты свои, живо!
Все разбежались по койкам, а Рима Макаровна, проходя мимо, пожурила подругу:
— Зойка, ну ты чего разошлась? Не всё же принимать так близко к сердцу, люди и так бедовые. Дай им передышку.
— Ничего, сейчас проветрю, — буркнула Зоя. — Не впервой.
— Ой, совсем их разбаловала ты, — посетовала медсестра, качая головой. — То курят втихаря, то ещё бог весть что. Не больница, а ночлежка какая-то, честное слово.
Рима Макаровна посмеялась тихо и взялась за швабру, натирая пол до блеска. Сара, услышав их перепалку из палаты, вышла в коридор и робко подошла ближе.
— Давайте помогу, — предложила она шёпотом. — А то как-то неловко сидеть сложа руки, я ж здесь не гостья, а нахлебница.
— И не думай даже, — замахала руками санитарка. — Что я, сама не управлюсь, что ли? Я тут двадцать лет отработала, всё на зубок знаю. Сиди, отдыхай, сил набирайся.
Вдруг со стороны лестницы раздался оглушительный грохот — в коридор влетела каталка, которую толкали две медсестры из хирургии. Рима Макаровна и Сара в полумраке ламп разглядели тёмное пятно крови на простыне, накрывшей тело, а из-под края свисала мужская рука, безвольно повисшая.
Санитарка торопливо перекрестилась и отвела взгляд, а Сара замерла, как вкопанная. Медсёстры притормозили у поворота.
— Пропустите, не стойте! — рявкнула одна. — Торопимся, не видите?
— Да куда ж вы так несётесь, голубушки? — отозвалась Рима Макаровна тихо. — Покойнику-то спешить некуда уже.
— Покойнику — может, и нет, — парировала вторая, не сбавляя шаг. — А у нас ещё куча дел. И патологоанатом ждать не любит, зови его — не зови.
— Освобождайте проход, — добавила первая, и каталка покатила дальше.
Пока Рима Макаровна убирала швабру в сторону, Сара незаметно скользнула ближе и коснулась руки на каталке. Она мягко сжала ладонь, отогнула край простыни — и увидела лицо: спокойное, равнодушное, с лёгкой щетиной, тёмными кругами под глазами. Щёки были бледными, без кровинки, а волосы — тёмные, чуть длинноватые — не падали на грязную подушку, а лежали неровно, слипшись от пота. Сара аккуратно поправила их, зачесав назад свободной рукой. И в этот миг произошло то, от чего у всех кровь застыла.
Мужчина неожиданно издал долгий хриплый звук, вцепился в её пальцы с такой силой, что она поморщилась, и резко распахнул веки — взгляд его был полон муки и паники, такой пронзительный, что врезался в память Сары навсегда. Он дёрнулся вверх, опираясь на локоть, вторая рука потянулась к её плечу, но силы оставили его в тот же миг, и тело безвольно осело обратно на подушку, тяжёлое и неподвижное.
Рима Макаровна, крестясь на бегу, отпрыгнула в сторону и разлила воду из ведра, а медсёстры взвизгнули и бросились врассыпную.
— Врача! Быстрее врача! — закричала Сара, тряся мужчину за плечи. — Он живой, вы что, слепые? Скорее, он дышит!
На крик примчалась Зоя — бесстрашная, как всегда. Она подскочила к каталке, приложила пальцы к шее, ловя пульс. Тот был еле-еле — один удар через три, а то и пять секунд.
— Эй, вы куда сдулись? — зарычала она на медсестёр, что жались в конце коридора. — Вернитесь, идиотки! Мертвец ожил, чудо какое-то!
— Быть не может! — вопили те в ответ, не двигаясь с места. — Он мёртвый был, стреляли в сердце!
Коридор мгновенно заполнился народом: пациенты, разбуженные шумом, высыпали из палат, толпясь вокруг каталки и перешёптываясь с опаской. Пришли даже с других этажей — вся эта суета окружила Зою и Сару плотным кольцом, так что Рима Макаровна уже ничего не видела. Она привстала на цыпочки, пытаясь разглядеть хоть краешек, и сердце колотилось в груди, как после подъёма по той самой лестнице с пакетами.
— А ну разойдитесь все, живо! — прогремел вдруг мужской голос. — Не цирк тут устраивайте, глазеть не на что. Прочь по палатам!
Взмыленный врач в белом халате расталкивал толпу локтями и наконец добрался до каталки, начиная осмотр. Рядом с ним маячили двое: седоватый мужчина с измученным лицом и женщина в чёрном платке, траурном. Они держались за руки, не отрывая глаз от доктора, и толпа для них словно не существовала.
— Как же так вышло? — повторял мужчина хрипло, вытирая пот со лба платком. — Егор, сынок мой... Это ж я должен был на его месте лежать, я! Мне положено было уйти, а не ему.
Женщина только всхлипывала тихо, качая головой, и прижималась к мужу.
— Никто не помер, не дёргайтесь зря, — проворчал доктор, продолжая щупать пульс и качая головой. — Просто заминка вышла на столе, сердце на миг встало, но мы его запустили обратно. Теперь стучит как часы, ваш парень выкарабкается, не сомневайтесь, я таких случаев десятки перевидал.
— Хорошо-то как? — не унимался мужчина. — Сначала звонок: сын ранен, кровь срочно нужна. А потом второй — мол, умер. За что мне эта мука? Господь, видать, шутит надо мной.
Женщина не выдержала и разрыдалась в голос, бросаясь мужу на шею.
— Виктор Фёдорович, я ж вам толковал: ошибка чистой воды, — процедил доктор сквозь зубы. — Операция прошла, сердце запустилось заново. Жив ваш Егор, жив.
Виктор Фёдорович осел на пол, обхватив голову руками, и забормотал, будто сам с собой:
— Всё из-за меня это... Я виноват, врагов нанавязал себе кучу, но сына-то за что? Он же ни в чём не замешан, молодой ещё, детей нет. Эх, лучше б меня подстрелили. И зачем он мою тачку взял в тот день? Всё твердил про каких-то типов, которым дорогу перешёл, про бизнес свой, который нечисто сколочен, про деньги эти проклятые, что покоя не дают... Не стоило с теми цыганами связываться. Я пытался мирно уладить, деньгами откупиться, но они упёртые были. А пожар тот... клянусь, не я поджог, понятия не имею, кто. Честно.
Зоя, подойдя ближе, тронула его за плечо.
— Верю я вам, верю, Виктор Фёдорович, — мягко сказала она. — Никого вы не поджигали, это ж ясно. Пойдёмте-ка в процедурную, уколик сделаю, чтоб нервы успокоить. Нельзя так себя грызть изнутри. А с Егором вашим всё наладится, увидите.
Она увела его под руку, а жена Виктора Фёдоровича ещё немного постояла у каталки, потом присела рядом с Сарой и Римой Макаровной, вытирая слёзы краем платка. Егора тем временем быстро увезли к лифту, а Сара, наклонившись к уху санитарки, шепнула:
— Наш табор сгорел три года назад, ночью это было. Меня как раз не было дома, а папу на месте придавило. Маму с ожогами сюда привезли, она два дня протянула. Перед смертью очнулась и прокляла виновных — думала, какой-то бизнесмен поджог, чтоб участок наш под стройку сгрести.
— И вот я узнала, кто это, — продолжила она, понизив голос. — Только почему-то не верю, что он виноват. И сына его жалко стало. Странно, да? Как будто нити какие-то связывают.
— Да уж, в жизни всё переплетено, — вздохнула Рима Макаровна. — Понять сложно, кто прав, кто нет, а правда где-то посередке прячется. Эх, ну и ну... Кто бы мог подумать, что такой вечер выйдет.
От всего этого вихря событий у неё голова закружилась, колени подгибались, как у новорождённого телёнка. Она обессилено плюхнулась на стул и уставилась на забытое у стены ведро с грязной водой и швабру, морщась от вида.
— Может, и вправду пора на покой, — пробормотала она себе под нос. — Хватит с меня этой беготни. Внучкой бы заняться, о себе подумать. Не заслужила, что ли, отдыха?
Сара, будто поняв каждое слово, метнулась в палату и вернулась с одеялом и остывшим чаем, заботливо укутывая санитарку.
Рима Макаровна подняла глаза на её тёмные, как ночное небо, зрачки и тихо спросила:
— А всё-таки наладится жизнь, как думаешь?
— Да, — кивнула Сара твёрдо. — Обязательно наладится, вот увидишь.
Рима Макаровна и Катя с самого утра суетились по дому, готовясь к приезду гостей — отмечать пенсию бабушки. Стол в гостиной ломился от угощений: салаты в мисках, пироги домашние, фрукты на блюдах. На стенах болтались разноцветные шарики, которые слегка покачивались от сквозняка из приоткрытой форточки. Наконец раздался звонок — долгожданный, как глоток воды в жару.
— Входите, входите! — распахнула дверь Рима Макаровна, впуская Сару и Егора. — Долго вы сегодня, я уж заждалась.
— Пробки эти проклятые, — виновато улыбнулась Сара, вручая торт и пакет с подарком. — Полчаса в заторе простояли, все на дачи рванули, природу учуять. Но мы здесь, с вами.
Она обняла Катю крепко, а потом достала из сумки маленькую коробочку.
— И тебе сюрприз, солнышко, — подмигнула она девочке. — Глянь-ка, что внутри.
Катя открыла — на бархатной подушечке блестели золотые серёжки с сапфирами, большими, как вишни.
— Ой, вы её совсем избалуете, — проворчала бабушка, но глаза сияли. — Рановато такие ценности, она ж ещё девчонка.
— Да ничего не рановато, — засмеялась Сара. — Папа мой с пяти лет мне побрякушки дарил — и по праздникам, и просто так. "Женщина в любом возрасте должна сиять", — говаривал он. И это чистая правда.
— Верно подмечено, — поддержал Егор, обнимая жену за талию. — А от чего у вас так аппетитно тянет? Пирог, что ли?
— С курицей, мы сами мучили тесто с утра, — гордо заявила Катя, уже вставляя серёжки в уши. — Попробуй потом, не пожалеешь.
Они направились к столу, но новый звонок в дверь остановил всех. На пороге стоял Николай — чисто выбритый, в клетчатой рубашке и светлых брюках, совсем не похожий на того оборванца, что таскал пакеты полгода назад. Рядом с ним, с огромным букетом белых лилий в руках, стояла его сестра — полная женщина с румяными щеками и глазами, полными тихой грусти.
— А вот и мы наконец, — объявил Коля торжественно, вручая цветы. — Поздравляем с пенсией, Рима Макаровна! Как говорится, жизнь только-только начинается, впереди сплошные приключения.
Рима Макаровна прижала Колю к себе по-настоящему крепко, чувствуя под пальцами тёплую ткань его рубашки, а потом обняла и сестру, вдыхая лёгкий запах духов; слёзы сами навернулись на глаза — не от грусти, а от той тихой радости, что все эти лица, когда-то случайные, теперь стали как родные, и жизнь, кажется, наконец-то повернулась к доброму, связав их всех невидимыми нитями, которые тянутся через годы и беды, но не рвутся.