Рима Макаровна шагала по обледенелому тротуару, еле волоча два тяжёлых пакета с продуктами. В голове крутилась одна мысль: ещё эта проклятая лестница на седьмой этаж, а лифт, как назло, сломался пару дней назад. Ремонтники только глянули на него мельком, пробормотали что-то про "потом вернёмся" и исчезли, оставив всех в подвешенном состоянии. Но вот удача — у подъезда болтался тот самый бездомный парень, добрый, как хлебушек, то пропадёт куда-то на неделю, то вынырнет снова, будто ни в чём не бывало. Он сразу расплылся в своей фирменной широкой улыбке и шагнул навстречу, протягивая руки.
— Спасибо, Коля, — выдохнула она с облегчением, перекладывая пакеты ему в ладони. — Ты как раз вовремя подоспел, а то я уж думала, руки отвалятся от этой тяжести. Совсем замоталась сегодня на рынке, а тут ещё и эта гора продуктов.
— Да пустяки, Рима Макаровна, — отмахнулся он, краснея и пытаясь скрыть смущение за своей щетиной. — Я всегда рад подсобить, вы же знаете. Мне бы только на мелочь какую или на кусок хлеба — и то ладно. Ничего плохого не подумайте, я не клянчу, просто... ну, жизнь такая.
— Будет тебе и мелочь, и хлебец, и даже больше, если надо, — кивнула она, начиная подниматься следом за ним. — Разве ж я тебя обижу за такую услугу? Ты мне как родной стал за эти месяцы, честное слово.
Они неспешно карабкались вверх, ступенька за ступенькой, и на третьем этаже их вдруг перехватила Марина Семёновна — та самая соседка, вечно всем недовольная, с языком острым, как бритва. Она встала посреди пролёта, уперев руки в бока, и уставилась на Николая таким взглядом, будто он ей лично дорогу перешёл.
— Опять эти подозрительные типы по подъезду шастают, — выпалила она, сморщив нос от явного отвращения. — Грязь разводят, мусор накидывают. Не подъезд, а помойка какая-то, сил нет смотреть.
Рима Макаровна не выдержала и шагнула вперёд, загораживая Николая плечом.
— Ты чего разошлась, Марина? — мягко, но твёрдо сказала она. — Кому тут нагадил, по-твоему? Докажи сначала, а потом уже на людей набрасывайся. Этот парень тебе ничего плохого не сделал, он просто помогает, и всё.
— Да вот он и нагадил, этот бродяга! — не унималась соседка, тыкая пальцем в Николая. — Уже который вечер тут околачивается, в углу своём притаился. Устала я его гонять, как собаку беспризорную. Когда ж это кончится?
Николай замер на ступеньке, но потом выпрямился и тихо, без злобы, отозвался:
— Ничего я не гадил, честное слово. Я тут в уголке своём тихо сплю, никому не мешаю, даже мышь не потревожу. Зачем на меня накидываться, если я просто выживаю, как могу?
Рима Макаровна покачала головой, глядя на Марину с лёгким укором.
— Ой, злая ты, Марина, ну прям змеюка подколодная. Неудивительно, что одна кукуешь, с таким характером. Кто ж с ехидной уживётся, а? Сама-то лучше всех знаешь, каково это — когда все против тебя.
— Сама-то ехидна, — прошипела в ответ Марина, аж побагровев от обиды, как головня, которую водой облили. — Чья бы корова мычала! Ты тоже одна, небось, сидишь. Внучку-то эту свою откуда взяла? Дочь небось не справлялась, на тебя спихнула, а сама в бега подалась? Не лезь в чужие дела, если сама в них по уши увязла!
— Не говори того, чего не знаешь, — спокойно парировала Рима Макаровна, не повышая голоса. — И поменьше в чужую жизнь соваться, ясно? А Николая не трогай больше, он и правда никому помехи не создаёт. Иди-ка ты, Марина, своим путём, не обращай на неё внимания, Коля. Ещё четыре этажа впереди, давай потихоньку.
Марина Семёновна, фыркнув напоследок, развернулась и, шаркая тапками, потопала вниз.
— В следующем месяце домофон поставим, чтоб всякие бродяги не шастают! — выкрикнула она им вслед, но в голосе уже сквозила не такая уверенность.
Николай дотащил пакеты до самой двери квартиры, аккуратно поставил их у порога, и Рима Макаровна, порывшись в кошельке, протянула ему несколько смятых купюр вместе с куском свежего хлеба и яблоком из сумки.
— Вот, держи, не спорь, — сказала она. — Ты заслужил, без тебя я бы еле-еле справилась.
Он сначала отнекивался, мотал головой, но потом всё-таки взял деньги, сунул их поглубже в карман куртки и улыбнулся уголком рта.
— Дурная эта ваша Марина Семёновна, — пробормотала Рима Макаровна, открывая дверь. — Столько яда изо рта сочится, ей бы его с мылом прополоскать как следует. Ты на неё не серчай, ладно? Она просто от одиночества озлобилась, бедная.
— Да я и не сержусь, — отмахнулся Николай, переминаясь с ноги на ногу. — К чему оно мне, это раздражение? Я привык, жизнь научила. И вообще, не буду я вас больше беспокоить, Рима Макаровна. Скоро уезжаю отсюда, пора менять обстановку.
— Куда ж ты собрался, родимый? — удивилась она, оборачиваясь в дверях. — Только-только обжился, а уже в дорогу?
— Сестра у меня объявилась, представляете? — просиял он, и в глазах мелькнуло что-то тёплое, давно забытое. — Давно потерянная, а тут вдруг нашлась. Обещала помочь с бумагами, с работой новой. Может, и дом свой будет, и семья нормальная. Я ж ещё не старый, если прикинуть — впереди жизнь целая, можно заново начать.
Он пригладил свою спутанную бороду ладонью и провёл рукой по сальным волосам, пытаясь хоть немного привести себя в порядок.
— Ну, пусть всё сложится как надо, — кивнула она, чувствуя комок в горле. — Дай бог тебе, Коля, всего хорошего. У тебя ещё куча времени впереди, чтоб всё наладить.
Николай тепло обнял её на прощание, коротко, по-братски, и спустился вниз. Его тяжёлые шаги ещё долго эхом отдавались в пустом подъезде, а когда наконец стихли, Рима Макаровна отперла дверь и втащила пакеты внутрь. И тут же, как всегда, из комнаты выскочила Катя — десятилетняя вихрь с растрёпанными косичками. Она тут же подхватила один пакет и потащила его на кухню, жадно заглядывая внутрь в поисках лакомств.
— Ой, ты прям вылитая мамаша твоя, — рассмеялась бабушка, плетясь следом. — Такая же непоседа, всё сумки перерывала, как только я с магазина вернусь. Я специально сладости прятала на самое дно, чтоб подольше искала и не объелась сразу.
Катя, не отрываясь от пакета, сломала пополам шоколадный батончик и откусила большой кусок.
— А какая она была, мамочка? — спросила она с набитым ртом, но глазёнки полезли на лоб от любопытства. — Расскажи ещё разочек, бабуль, а? Ты ж знаешь, мне никогда не надоедает слушать.
— Ох, милая, да я тебе это уже раз десять пересказывала, — вздохнула Рима Макаровна, усаживаясь за стол и начиная разбирать покупки. — Ты сама всё наизусть выучила, слово в слово. Но ладно, повторю, раз просишь. Мама твоя в детском саду воспитателем работала, детвору обожала до безумия. По образованию медсестра была, но с этой профессией как-то не срослось — то ли нервы не выдерживали, то ли ещё что. А доброты в ней было — океан, это точно.
— А про папу? — не унималась Катя, подсаживаясь ближе и жуя шоколад. — Расскажи про него, ну пожалуйста. Он же тоже там, в садике, был?
— Ну а как же, — улыбнулась бабушка, вспоминая. — Папа твой электриком вкалывал в том же садике, всё лампочки чинил, розетки менял. Там они и сошлись, твои родители, — искры полетели, любовь на всю жизнь. А потом ты на свет появилась, и они были такие счастливые, глаз от тебя не отводили. Ох, и радости-то было... Представь, Катюша, они с тобой часами возились, купали в ванночке с пеной, а ты визжала от восторга, брызгаясь во все стороны, и весь пол мокрый, но им хоть бы хны.
Она замолчала на полуслове, уставившись в окно, где уже сгущались сумерки. Катя знала эту историю до мелочей — родителей не стало, когда ей три стукнуло. Погибли в один миг: в их машине газовый баллон рванул, и авто вспыхнуло, как спичка, по словам очевидцев. С тех пор Катя поселилась у бабушки, и та нашла в ней опору после такой беды. Конечно, бывало тяжело — и сил не хватало, и денег в обрез, — но Рима Макаровна никогда не жаловалась, брала всё, как есть, и шла вперёд.
Соседи порой косились, шептались за спиной: мол, проще было бы девчонку в детдом сдать, чем одной тянуть. Но бабушка вспыхивала, как порох, стоило только заикнуться.
— Вы это чего несёте? — шипела она, краснея от возмущения. — Родную кровь в детский дом? Да вы вообще в своём уме? Я её выращу, несмотря ни на что, и точка!
Несмотря на годы, она всё ещё вкалывала санитаркой в больнице и даже не думала о пенсии — работа держала её в тонусе, а пациенты дарили тепло, которого не хватало дома. Коллеги звали её ласково "бабушкой Римой", и она с ними ладила, как с роднёй. Правда, иногда, после тяжёлой смены или просто в хандре, она вздыхала: "Пора бы и на покой, хватит тащить". Но все вокруг — от главврача до уборщиц — налетали, как пчёлы, и отговаривали.
— Да как же без тебя, Рима? — уговаривали они хором. — Ты ж наша опора, вся больница на тебе держится, без твоей заботы здесь и дышать нечем.
— Ну, рано или поздно придётся расставаться, — грустно отшучивалась она. — Люди-то не вечные, вы и сами понимаете. Жизнь — она как река, течёт и уносит.
От таких слов у всех на душе становилось пасмурно, будто в разгар лета подул холодный ветер. А Рима Макаровна, чтоб развеять тоску, заводила разговоры о приятном: о Кате, которая обожала рисовать зверушек всех мастей, или об огороде за домом, где огурцы с помидорами вызревали сочными, или о своей юности, когда мир казался ярче и проще.
Время шло своим чередом: дни сливались в недели, те — в месяцы, а месяцы незаметно превращались в годы. Но одно не менялось — бабушкина Римы доброта, которая, как маяк, светила всем вокруг.
— Я ухожу на смену, ты тут за хозяйку, — напутствовала она Катю, надевая пальто перед выходом. — Ужин в холодильнике, разогреешь в микроволновке, как всегда, и не засиживайся допоздна с книгами своими. Телик перед сном выруби обязательно. И главное — никому дверь не открывай, даже если позвонят якобы из школы или соседи. Если что не так — сразу набирай мой номер.
— Ладно, бабуль, не переживай, — отмахнулась Катя беззаботно, уткнувшись в планшет. — Я всё сделаю, как надо. Иди уже, удачи тебе.
Рима Макаровна вышла на улицу и жадно вдохнула морозный воздух, колючий, как иголки. Вечер был на редкость красивым: над городом в серебристой дымке повисла луна-полумесяц, яркая, как лампа, а вокруг неё одна за другой вспыхивали звёзды, будто кто-то их зажигал спичкой. Деревья в парке усыпало инеем — ветки искрились, и от лёгкого дуновения ветра с них слетал мерцающий снег, как волшебный дождь.
Никто, кроме неё, казалось, не замечал этой красоты. Прохожие, укутанные в шарфы и капюшоны, спешили мимо, пыхтя паром изо рта и не поднимая глаз от земли. Рима Макаровна дошла до остановки и замерла в ожидании автобуса, переминаясь с ноги на ногу от холода.
Она простояла так минут пятнадцать, когда какая-то женщина, кутаясь в пуховик, покосилась на неё и буркнула:
— А вы какой номер ждёте, бабушка?
— Пятнадцатый, — отозвалась Рима Макаровна. — А что, он опаздывает?
— Этот? Ха, сломался он давно, — покачала головой незнакомка. — Должны подмену прислать, но кто их ждёт? Я бы на вашем месте пешком пошла, недалеко же.
Рима Макаровна подождала ещё минут пять, но автобус так и не появился. Пришлось следовать совету — больница была в получасе ходьбы, но с учётом потерянного времени на остановке она рисковала опоздать. Обычно добиралась на стареньком троллейбусе за час с хвостиком, но сегодня пришлось импровизировать. Она усердно вспоминала все возможные маршруты и, останавливая прохожих, спрашивала:
— Извините, добрый человек, подскажете, на чём до второй городской доехать можно? Я как приезжий, запуталась совсем.
В ответ ей бормотали что-то вроде "не знаю, спросите у других" или просто отмахивались, спеша дальше. Наконец, у очередной остановки она заметила внутри одну-единственную девушку — ту самую, что сидела на лавке. Девушка закашлялась надрывно, прикрыв рот большим пёстрым платком, накинутым на плечи. На ней была тоненькая куртка, не по погоде, и длинная юбка до пола, а волосы растрепались от ветра.
Рима Макаровна подошла ближе и вежливо поинтересовалась:
— Девушка, а вы не подскажете, какой транспорт до больницы идёт? Пятая маршрутка, наверное?
Та даже не подняла глаз, только хрипло откашлялась и пробормотала:
— Кажется, да, пятая.
Ещё раз закашлялась, согнувшись в три погибели, так что длинные волосы упали ей на колени.
Рима Макаровна ахнула про себя: на ногах у неё были лёгкие домашние тапочки, совсем не для такого мороза.
— И давно ты тут торчишь? — присела она рядом, стараясь говорить потеплее. — Часа два, не меньше.
— Два часа на минус двадцати, в тапках этих дурацких? — ужаснулась Рима Макаровна. — Ты с ума сошла, милая? Пойдём-ка лучше со мной, а то ещё простудишься насмерть.
— А что делать-то? — грустно усмехнулась незнакомка, но в глазах мелькнуло облегчение. — Идти некуда, вот и сижу.
— Пошли, не спорь, — твёрдо взяла её за локоть Рима Макаровна. — Туда, где тепло и сухо. Давай, вставай потихоньку, нечего тут смерти дожидаться.
Они забрались в подкатившую маршрутку, и Рима Макаровна щедро оплатила два билета. Девушка не преувеличивала — через полчаса тряски впереди замаячила высокая кирпичная стена больничного комплекса, окружённая по всему периметру. Всё так же поддерживая спутницу под руку — та еле передвигалась от холода, шатаясь на каждом шагу и опираясь всем весом, — Рима Макаровна вывела её через служебный вход, которым персонал пользовался, чтоб не толкаться в главном.
Первое, что она сделала внутри, — повернулась к дежурной Зое:
— Зойка, милая, организуй-ка горячего чаю и одеяла потолще. Девчонка совсем замёрзла, еле на ногах стоит.
Зоя скривилась, кивнув на скрючившуюся в углу гостью.
— Ты кого притащила-то? — спросила она с явным отвращением. — Цыганку какую-то? Чё она тут забыла?
— А ну-ка хватит, — отрезала Рима Макаровна, возмущённо выпрямляясь. — Не человек она, что ли, оттого что цыганка? У нас все равны, забыла? Государство наше такое, чтоб всем место хватило.
— Равны-то равны, спорить не стану, — съязвила Зоя, но уже тише. — Только эти, как она, мою маму на бабки развели когда-то. Впарили ей какой-то аппарат "волшебный", от всех хворей, а она все сбережения и выложила сгоряча. До сих пор вспоминает с досадой.
— Это она твою маму лично обвела? — уточнила санитарка, прищурившись. — Ты её за руку поймала и в карман залезла, проверила?
— Да я в общем говорю, — замялась медсестра, краснея. — От таких, как эта, добра не жди. Они только прикидываются безобидными, а сами...
Рима Макаровна так строго на неё зыркнула, что Зоя, поняв, что спорить бесполезно, вздохнула и поплелась выполнять.
Финал: