— Завтра я тоже пойду в кварталы! — в темноту алькова вбежала девочка. Движения ее были угловаты и нескладны, но уже не лишены женской мягкости.
Мать подметала пол. На усталом лице не отразилось ни единой эмоции.
— В старом городе опасно, и детей туда не берут. Что тебе нужно?
— В прошлый раз вы поднимались на башню, — начала девочка осторожно, — притащили оттуда кучу книжек. Я взяла одну, с блестящей корочкой — так, взглянуть.
Мать перестала мести и строго посмотрела на дочь.
— Знаю-знаю, бумага для тепла. Потому я и взяла самую тоненькую, — она растянула последние слова и сложила указательный и большой пальцы так, что между ними осталась крошечная щель. — Случайно прочла. Буквы там такие нескладные, неровные, будто рукой написанные. Разобрала всё, прочла от корки до корки.
Мать молчала и ждала.
— Но книжка эта не закончена. И теперь мне очень хочется отыскать продолжение.
***
Они собирали свое жилище из лоскутов и обрезков, из осколков утраченного мира. На стене — кусок плаката с левым глазом и полустертой, неестественно белой улыбкой, напротив — массивная дверь с табличкой «запасный выход». Хотя это выход основной и единственный. Пол вымощен всем, что не прогибается — обломками кафеля, досками, металлическими листами. Под столом и вдоль стен, словно лишайник, расползся плешивый ковролин. По центру, прямо на кирпичи поставили котел — большую промышленную кастрюлю. Она вся уже почернела от копоти. Под котлом потрескивали остатки мебели — крышка табурета, кусок навесной полки и ножка пианино, покрытая лаком.
Женщина разворошила угли, убрала покусанные пламенем останки подальше от очага и, взяв догорающую щепу, добралась до стола. Едва она зажгла фитиль масляной лампы, мужчина, дремавший в залатанном гамаке, вскочил и зашипел:
— Что творишь?
— Не беспокойся, — прошептала мать и мягко отвела его руку от лампы, — скоро у тебя будет много таких лампадок. И масла. И вообще — чего пожелаешь. Мастер, — она выдержала почтительную паузу, — берет сына в ученики.
Отец, не умея иначе выразить радость, громко хлопнул себя по бедру. Мать опасливо оглянулась на темный альков — туда, где спали двое их детей.
— Дочь снова начала читать книги, которые ты собираешь для топки, — сказала мать.
— Таких, как дочь, вообще не стоит учить читать.
— Кто же знал…
— Давно было понятно, — отрезал отец, — то цветных лепестков нанесет, то плачет, то поет. Отдала сыну свою еду, пока он был наказан. А сама ходила голодная.
— Она так и не научилась чуять, — продолжила мать, и что-то, отдаленно похожее на печаль, коснулось ее лица. — Не знает, как пахнет опасность, не отличит своего от чужого.
— Будь она зверем — ее бы уже съели.
— Но она человек.
Люди Племени не умели вести жаркие споры. Ручеек слов матери и отца быстро иссяк, и они долго сидели в молчании. Потом женщина заключила:
— Если эти картонки помогают ей почуять мир — пускай смотрит.
Дочь не спала, но и к голосам родителей не прислушивалась. Она принесла в альков пропитанную маслом лучину, и слабый свет выхватил кучку картинок, прилаженных к грязной стене.
Дети обычно собирали по окраинам старого города сломанные механизмы, тару для жидкостей, остатки кухонной утвари. Особенно ценили ножи. А дочери нравились цветные фотографии, пестрые обложки уцелевших книг и открытки с животными. Свою маленькую коллекцию она повесила над спальником:
20..4 год — тигр
20..5 год — кролик
20..6 год — крыса
Только крыс она и видела по-настоящему, живых. Хотя чаще мертвых: отец был в Племени Крысоловом. Седьмую цифру пока не нашла, а следующие найти уже не получится. Открыв потрепанный дневник в блестящей обложке, девочка без остатка ушла в утраченный мир.
29 июля, 20..4 год «Были все цвета, кроме серого. Стояла любая погода, кроме бескрайнего, ватного тумана. Мы были молоды и очень хотели жить. Нам непременно надо было прямо сейчас: любить, творить и верить. Мы полнились надеждами, они лились через край.
Хотя конца и края у нас тогда не было. Мы были огромны и вездесущи. Как сизые тучи, как розовые облака, как прозрачно-голубой ветер...»
***
— Крайний!
Мастер поморщился. Было что-то скверное в традиции вешать друг на друга ярлыки: едва ли они отражали суть. А когда так поступал кто-то из подмастерьев — было и вовсе отвратительно.
— Крайний! Становись за стол, бери инструмент. Вот так, зажимай. Дай покажу.
И высокий парень — в Племени его звали Веслом — сосредоточенно забормотал, нависая над новеньким. Весло быстро нашел ему работу и взял над ним шефство — так было правильно. Но теперь все начнут называть его Крайним, и кличка эта, ограниченная, куцая, останется с ним до конца. Так было неправильно.
За новенького, сына Крысолова, просила его мать. Она приходила несколько раз, просила настойчиво и понятно почему: Мастера живут неплохо, без недостатка. Еду и одежду приносит Племя, а всё остальное хороший Мастер сотворит себе сам. То, что другие сочтут мусором — оживит умелыми руками. Вот только надежда ее призрачна: не каждый подмастерье становится Мастером. Даже не каждый пятый.
Он согласился взять паренька в ученики не из-за таланта — из-за сестры. Девочка держится за семью, печется за брата, способна чувствовать, а значит — созидать. Распознать этот утерянный дар в другом может лишь тот, кто сам умеет творить. Еще он слышал, что она имеет привычку читать книги, вместо того чтобы их жечь.
***
1 сентября, 20..4 год «…А если остался один серый цвет — это что-то да значит. Говорят: собаки не различают цветов, для них любой цвет — серый. Только собаку нельзя спросить, так что это всё не наверняка. Это нам дано чувствовать, осознавать чувства и называть них. А душевные страдания — это так, плата за цветной внутренний мир.
Наверное, мы были слишком молоды — мы торопились жить. Давая друг другу обещания, говорили одно, но мечтали о разном. Он не знает, что делать со своим обещанием. Забрать назад не может — совесть не позволяет. Выполнять тоже не может — для этого нужно любить. Вот и мучает себя и меня».
10 октября, 20..4 год «Со всеми ежедневно приключаются маленькие радости. Но иногда мы их не замечаем, складывая на соседнюю чашу весов противоположное, отравленное «однако». На моих весах чаша с десятками «однако» давно уже прилипла к столу. Тетя Н. говорит, что глубокое чувство выстоит, что серые дни случаются у всех. Верю. Осталось понять: нам есть за что бороться?»
Лада. Четыре заглавные буквы составили слово на обороте блестящей обложки рукописной книжицы. Девочка в задумчивости водила по ним пальцами. Хорошее слово, ладное. Звучит приятно, не то что дочь Крысолова. Или пустой номер, который ей дали в учебном доме. Или гулкое, маркое дворовое прозвище, которое и вспоминать-то было стыдно.
К детям обычно не липнут клички. Пока они еще не работают — не выполняют никакой функции — их различают по номерам. А к ней вот прилипла. Отличилась блуждающим разумом. Носила болезнь в голове.
«Теперь меня зовут Лада», — решила девочка, спрятала книжицу под залатанную рубашку и сунулась в кромешную после полуденного солнцу тьму убежища — рассказать матери.
Женщина ссутулилась над котлом: искореженной поварешкой мешала варево. Пламя высветило изможденное лицо, крупные дрожащие капли на висках и мокрые пятна пота на платке. Девочка остановилась и долго вглядывалась в это лицо. Потом подошла и участливо положила руку матери на плечо. Женщина подняла на дочь вопросительный взгляд.
— Что это? — спросила Лада, встревоженная материным усталым видом и испариной, обычно означавшей болезнь. Мать услышала тревогу в ее голосе, но причины понять не умела. Инстинктивно сжалась от испуга и впилась глазами в табличку «запасный выход» — только оттуда могла исходить опасность.
— Снаружи всё мирно, — успокоила Лада, погладила мать по спине и вынула из слабой руки поварешку. — Будешь так много работать — заболеешь. А заболеешь — не сможешь работать. И мы останемся голодными, — провожая мать в альков, говорила она: так ей будет понятно. Окунув в ведро тряпку, осторожно обтерла с лица пот и улыбнулась. Мать смотрела удивленно, но заботу принимала: кто возьмет на себя ее функцию, если случится сильная болезнь или смерть?
— Дочь, — тихо произнесла мать, — если я умру до того, как ты покинешь семью, ты должна…
— Ты не умрешь, ты просто устала, — перебила Лада, продолжая улыбаться.
— Дочь!
— Ни за что не волнуйся, мама. Всё я умею. И зови меня Лада — отныне меня зовут так.
11 ноября, 20..4 год « Мне говорили, в детстве я пугалась громких звуков, а сейчас — даже смешно — боюсь тишины. Включаю телевизор погромче, топаю, хлопаю дверцами шкафа, пока готовлю. Как будто я дома не одна. Ложусь спать под включенный телевизор, потом убираю звук. А если под утро просыпаюсь, и экран еще горит — значит, он так и не вернулся домой.
Тетя Н. вчера меня прямо спросила: как ты выбирала? Я вся смялась — очень личный вопрос. Он добрый, надежный, теплый. Детей любит. Настроен серьезно. Тетя почему-то расстроилась. Сказала, надо было выбирать сердцем. Спросила, не чувствовала ли я тогда, заранее, что что-то не так? А я чувствовала, но заглушила».
25 декабря, 20..4 год «Он каждый день возит меня на работу, но мы едем молча. Он слушает радио, я смотрю в окно на суетящийся город. Скоро Новый год, и к огням фар и светофоров добавились гирлянды в окнах. Оттуда веет теплотой и уютом, хотя на улице мороз.
Кроме теплоты я чувствую одиночество и обиду. Даже горечь: снова не получилось. Всё вокруг меня декоративное, ненастоящее. Будто я смотрю фильм, и он, в общем-то, хороший, но через час закончится. И когда это случится — где я окажусь? Найдется ли мне место между скорыми титрами?»
Изредка пробегая глазами знакомые строки, Лада продолжала обтирать мать, поила ее теплым травяным настоем, и уже к закату той стало лучше.
—Мама, ты любишь отца?
— Так давным-давно не говорят, дочь.
— Я Лада, — мягко поправила девочка, — мне очень нравится, как звучит это слово. Я думаю, имя должно нравиться, — добавила она задумчиво, глядя в пустоту, — свое имя надо любить.
Мать поморщилась: некоторые повадки дочери вызывали в ней тревогу. Но через мгновение черты ее разгладились, и она произнесла, пробуя слово на вкус:
— Ла-да.
Девочка просияла. А потом серьезно спросила:
— Так как же ты выбрала отца? Сердцем?
— Так поступали давно, когда не умели чуять. Зачем нам что-то еще, когда мы знаем, как пахнет всё на свете?
— Как это?
— Просто я знаю, что отец — свой. Он пахнет важнее остальных.
Лада кивнула: она это уже слышала. Только понять не могла.
***
***
3 марта, 20..5 год «Две новости.
Во-первых, уже два месяца, как я вернулась обратно в «отчий дом». К родителям то есть.
Во-вторых, уже полтора месяца, как нас посадили на карантин. Такое уже случалось, лет десять тому назад. Очередная пандемия?»
6 апреля, 20..5 год «Закрыли офисы, магазины, заправки и заводы. На улице одни роботы-доставщики. Если долго сидеть взаперти и смотреть из окна, как они там внизу копошатся, приветствуют друг друга, шныряют меж зеленеющих кустов, то можно и вовсе позабыть, кто здесь живой. Провизор в ближайшей аптеке узнает меня по голосу — на лицах у всех маски (надо же, запомнил мой голос)».
5 мая, 20..5 год «Все, кто болеет, обязательно теряют обоняние. В прошлый раз тоже так было. Скоро будет готов препарат — всех уколют и выпустят на волю.
А наша любимая теперь домашняя забава — словами объяснить запах блюда перед едой. На всякий случай, чтобы не забыть, если вдруг заразишься. Глупо, а что делать? Когда 24/7 дома, приходится как-то развлекать себя».
8 августа, 20..5 «Полный штиль и тоска.
Странные мы всё-таки, люди. Казалось бы, вот время, которого так не хватало, чтобы лучше понять себя. Бери его: отпусти старое, создай новое, всё продумай, чтобы в следующий раз получилось. Но каждый застыл в собственном вакууме. Ведь чтобы думать о жизни, нужно жить. А жить — это быть с людьми. Говорить, спорить, смеяться, страдать. Смотреть в глаза другого — и узнавать в отражении себя».
Первый камень упал в центр разворота, примял и без того потертые страницы. Лада вскочила, засунула за пояс драгоценную книжицу и огляделась. Второй камень полетел уже в нее. Уворачиваясь, она заметила, как из кустов вышли Три и Восемь. Прокричала возмущенное «хватит», но это не остановило третий камень. Когда Три приблизился, она посмотрела в его злые глаза — хотела найти там свое отражение. Каким оно будет, внутри него? Она знала, что такое ненависть, читала о ней. Ненависть очень похожа на летящий в тебя камень. Но во взгляде мальчика не было ненависти. Только страх.
Пробежав пару сотен метров и получив еще два или три болезненных удара в спину, Лада дернула на себя ближайшую дверь — она оказалась тяжелой, но поддалась — и скрылась внутри убежища. Переведя дух, осмотревшись, обнаружила себя в мастерской. Это сюда теперь ходит на работу брат. Помещение мастерской не запирали: никто в поселении и думать не смел, чтобы украсть или испортить вещи Мастера.
— Что ты хочешь починить? — голос прозвучал за спиной, совсем близко.
— Ничего, — от неожиданности Лада выпрямилась, вытянула руки по швам. Книжица, торчавшая из штанов, упала на пол, обнажив исписанный последний лист.
— О, да ты нашла старый дневник, — Мастер улыбнулся и осторожно поднял ее.
18 ноября, 20..5 год «Все, кто болеет, обязательно теряют зрение. Вот это уже несмешно. Пусть и говорят, что временно. Поликлиники и больницы закрыли на карантин, кто заболел — лечится дома (только лекарства пока нет). Жизнь затаилась.
Когда совсем страшно, я иду в аптеку. Голос у провизора всегда бодрый. Как будто он договорит и вот-вот улыбнется. Но его улыбки я никогда не видела (мы же в масках). Успокаивает: препарат на подходе, скоро всё будет, как прежде. Ему виднее, он же провизор».
3 декабря, 20..5 год «Тетя Н. говорит, препарат принимать нельзя. Вчера вообще отмочила: сказала, что и вируса никакого нет. А этот препарат убьет какие-то там связи «на физическом и тонком планах». Но кого это волнует, когда рискуешь ослепнуть.
Папа орет, что она сумасшедшая и помешалась на теориях заговора.
Мама плачет.
Я — с головой ухожу в работу. Это всё равно когда-нибудь закончится, а мне нужно портфолио, без него не возьмут в приличную редакцию».
15 декабря, 20..5 год «Честно говоря, я теперь каждый вечер спускаюсь в аптеку. И мы просто говорим с парнем провизором. То пятнадцать минут, то полчаса. Он живет здесь же, в нашем доме, аж на сорок восьмом этаже. Лифты отключили — берегут энергию. Задал мне задачку: поднимается на семь минут дольше, чем спускается, а за минуту проходит в среднем четыре этажа. И сколько тогда у него занимает спуск? Не досчитала. Сейчас никто никуда не спешит, даже обычной предновогодней суеты нет вокруг. А сама отчего-то вдруг стала рассказывать, как пыталась склеить разбитое стекло, и мы проговорили целый час. То есть говорила я, П. слушал, посетителей не было. Наконец-то чувствую, что освободилась».
Пока Мастер читал, его брови ползли вверх, а как закончил, взгляд наполнился почтительным трепетом. Он понял, что держит в руках одну из реликвий, дверь в утраченный мир. Реликвию гораздо более ценную, чем находил он сам, полную смыслов. С девочкой он этим ворохом делиться не стал — ни к чему, а произнес только:
— Невеселая история складывается. А что же дальше?
— Здесь обрывается, — Лада пожала плечами, — надо идти в кварталы, искать там продолжение. Но родители не берут меня с собой, а сами найти не могут.
Мастер, взвесив в голове риски, спрятал дневник в одном из бесчисленных карманов промасленного жилета и сказал тихо, будто в мастерской еще кто-то был:
— Вот что: завтра в поселении вольный день, а вот после него, когда все вновь примутся за работу, я всё здесь оставлю на подмастерьев. Пора им взрослеть. А ты — приходи к рабочему часу на бетон, к яме.
Лада смотрела с любопытством и ужасом. Он пояснил:
— Пойдем с тобой в кварталы. Искать новые записи.
Через день, оставив мать за рутинной жилищной работой, которой никогда не бывает конца, Лада закинула на плечо сумку и сделала вид, что отправилась в учебный дом.
Яма — здоровенный кратер в центре серого полотна — была там всегда, сколько Лада себя помнила. Иногда он наполнялся водой, в жару в нём купались дети. Лада не купалась — дыра, заполненная мутной водой, посреди дымящегося бетона пугала ее. От ямы до кварталов — высоких построек утраченного мира — было не меньше четырех часов пешком. В Племени было несколько велосипедов, которые починил Мастер. Велосипеды сберегли бы время. Но Мастер к ним не притронулся — не хотел, чтобы недостачу заметили. Они шли по изъеденной рытвинами дороге, бесконечно серая громада города с каждым шагом становилась ближе.
— Раньше люди ездили на автомобилях, — вдруг начал Мастер, — автомобиль как велосипед, только…
— А я знаю, — перебила Лада, — я читала.
Мастер в который раз подивился ее кругозору. Не мог поверить, что Племя родило это открытое, любознательное существо. Отблеск утраченного мира. Или свет грядущего?
— И где же теперь автомобили? Почему мы на них не ездим?
— Разобраны, растасканы на детали и запчасти, изранены, сожжены и раскурочены. Сколько ни ходил в кварталы, не видел ни одного на ходу.
— А если бы нашел — забрал бы в мастерскую?
— Обязательно, но это было бы непросто. Автомобили тяжелые и питаются бензином, чтобы двигаться. А весь бензин давно исчез или испорчен. На изломе времен бензин достался дикарям. С его помощью они заново пускали уснувшие механизмы, получали тепло и заправляли машины на колесах. И совершали жестокие налеты на поселения. Грабили. А потом исчезали так же быстро, как возникали.
Лада вся покрылась мурашками и непроизвольно ускорила шаг. Страшную историю про нападения дикарей она слышала от отца матери. Он сам был еще ребенком, когда на Племя напали не то люди, не то звери на ревущих чудовищах.
— Но дикари же перевелись, верно? — со страхом и надеждой спросила она.
Мастер долго молчал. А потом ответил:
— Бензин у них давно закончился. Да и они стали другими: сделали инстинкт основой жизни, разучились говорить, мало чем отличаются от животных — но они есть. Рыщут по кварталам, сбиваются в стаи.
Волосы на голове Лады начали шевелиться. Она наконец-то поняла, почему взрослые никогда не берут с собой в кварталы шумный, неосторожный молодняк.
Тот самый дом они нашли быстро: Лада слышала, как отец, принеся домой очередную партию находок, рассказывал, что видел по дороге, а она запомнила. К тому же, она читала об этом месте в дневнике своей новой знакомой — той, другой Лады, из прошлого. Всё совпало. Она и представить не могла, что жилище может быть таким огромным. А немой гигант из стекла и бетона застыл в вечности, ему было одинаково всё равно и на память ушедших, и на поиски живущих.
— Нам нужен сорок восьмой этаж, — догадалась девочка.
Мастер кивнул, они отыскали лестницу и начали подъем. Ступени были завалены мусором, покрытым слоем пыли. Из узких окон-бойниц на пролеты проникал свет. Лада не признавалась вслух, но очень боялась увидеть на очередном этаже мертвеца. Стараясь не вглядываться в попадающиеся кучи, она жалась за Мастером, а тот, в свою очередь, боялся встретить живых. Пройдя девяносто пять пролетов, они запыхались. Дальше — сорок восьмой этаж.
Все двери на этаже были вскрыты. С третьего раза они попали в нужную квартиру. Лада медленно пошла вперед по коридору, ведущему в комнату. Кое-где на стенах остались картинки в рамочках. Пригляделась — фотографии: прямо на нее смотрят довольные, улыбающиеся лица. Она редко видела улыбки. А вот она — молодая женщина, как будто уже знакомая. Лицо обрамляют темные волны волос, серые глаза смотрят открыто, по-доброму. Кажется, еще мгновение — и она заговорит. Лада осторожно вытащила портрет из рамки, сложила и сунула в карман. Подошла к окну и от неожиданности попятилась: никогда не была так высоко над городом. Отсюда было очевидно: город мертв. Бетонные башни-истуканы вот-вот рухнут на его останки, превращая дома пониже, внизу, в кашу. Паутина остановившихся дорог покрылась зеленой порослью. Ей стало интересно, о чём думала она — та женщина, смотря на еще живой и, наверное, шумный мир.
Отойдя от окна, Лада начала осматривать полки и тумбочки, бережно возвращая на место потревоженные вещи, аккуратно смахивая с них пыль. Пока не наткнулась на стопку тетрадей — датированные записи, стихи, рисунки. Дневники! Она отыскала нужное число, и старая тетрадь унесла ее в прошлое.
1 февраля, 20..6 год «Первая партия готова — препарат начали принимать врачи. Говорят, средство возвращает обоняние, восстанавливается зрение. Я чувствую такое облегчение, словно законы гравитации на меня больше не действуют — готова взлететь, да потолок мешает.
Больницы снова открыли, а в этом году обещают наладить бесперебойную работу ключевых предприятий. То есть у нас всегда будет свет и вода. Может, когда-нибудь даже моя конторка снова откроется».
9 марта, 20..6 год «Мы с П. как-то обсуждали времена года, как они пахнут. Чтобы никогда не забыть, если вдруг… И совсем не спорили! Оказалось, времена года для нас пахнут одинаково. Весна — жженой листвой, зима — сырым металлом и прозрачностью, никто из нас и не вспомнил про мандарины. Лето — морем. Даже если ты все три месяца проторчал в городе, зажмуришься, вдохнешь — соленая свежесть! А осень пахнет спелыми яблоками, и обязательно — переменами. И я уже жду этот новый воздух. Невидимый знак грядущего».
10 марта, 20..6 год «Сегодня умерла тетя Н.
Я никогда раньше не сталкивалась с утратой. А про тетю все и вовсе думали, что она будет жить вечно. Я сейчас только поняла, как сильно ее любила. И как мне будет не хватает ее мудрого совета.
Получается, всех, кто откажется от препарата, вирус непременно убьет. Тетушка знала и не боялась. Сказала, что потерять себя куда страшнее, чем просто умереть. Я не знаю, что и думать».
7 июня, 20..6 год «У него и правда есть какая-то побочка. Сегодня столкнулась с девчонкой-соседкой на лестничной клетке, сначала шарахнулись друг от друга, потом спохватились: чего это мы? Поговорили немного. Она сказала, что мама с ней почти не разговаривает. Бывает, за весь день и парой слов не перекинутся. Тяжко. Зато теперь мама снова ходит на работу, в районную поликлинику.
Это темные дни. Страх и надежда занимают сердце по очереди, не хотят друг друга видеть».
13 июня, 20..6 год «Думаю, он красив. Я знаю только его добрые синие глаза. Всё остальное скрыто. Крупные, немного даже квадратные руки всегда в резиновых перчатках. Пусть мне доступны лишь эти глаза и эти руки, мне достаточно».
***
Они договорились не отвлекаться на записи по дороге, но всё равно вернулись только к закату. Лада заглянула в жилище — убедилась, что ее не хватились родители — и прошмыгнула в скрытый люк мастерской, бросила в угол пыльную сумку и осушила два стакана с отфильтрованной водой. Мастер уже разложил на столе тетради в хронологическом порядке.
— Оставь мне первую, с блестящей обложкой, — предложил он, — эти три забирай, а потом поменяемся.
Ей было жаль расставаться с любимой книжицей, но она оценила оказанное ей доверие. Несколько новых страниц она пролистала тут же, и они не принесли ничего, кроме тревоги.
24 августа, 20..6 год «Никогда не думала, что отсутствие новостей может пугать. По ТВ одни повторы. Лента пустая.
Кто-то вчера написал, что на комбинате всем вкололи препарат, но треть сотрудников всё равно не выходит на работу. Не видят смысла. Что за бред? На что они жить собираются?»
9 сентября, 20..6 год «В сетях массово жалуются на врачей. На невнимательные, пустые глаза, полное отсутствие эмоций и безразличие. Кто-то написал: они больше не спасают, они следуют инструкции.
С электричеством всё равно перебои, и к черту новогодние обещания. Иногда целые районы стоят без света. С сорок восьмого этажа это хорошо видно.
Это жутко высоко. Нам нельзя выходить из дома, но чтобы попасть к П. — и не нужно выходить. Когда я об этом узнала, то почувствовала, что абсолютно счастлива. Несмотря ни на что».
21 сентября, 20..6 год «Соседи пишут, что в нашем дворе собаки сбились в стаю, нападают на жильцов. Нам пока нельзя выходить — мы всё еще ждем свою порцию препарата. Пишут, что некоторые животные были домашними: их часто видели на прогулке вместе с хозяевами. Не могу представить, что случилось.
Стыдно признаться: мне теперь не важно, закончится это или нет. Я могу каждый день видеть П. Без маски. Могу дотронуться до его руки. Могу…
Я поняла всё еще тогда, когда мы встречались в аптеке, он за стойкой — я напротив.
Хочу только, чтобы он был жив и счастлив».
13 октября, 20..6 год «Родители приняли препарат. Они слишком боялись оглохнуть, ослепнуть, потерять работу. Они очень хотели, чтобы всё скорее стало как прежде, их пугали перемены.
Три дня всё было как обычно. Мама наконец перестала плакать.
А сегодня у меня такое ощущение, что это больше не они. Снова нет света, и я зажгла свечу. Спать мне страшно».
Когда Лада вышла из мастерской, у массивной двери уже собралась компания.
— И я пойду! Вдруг удастся найти нож? — предположил Семь.
— Ага, отцу нужны шурупы и гвозди, — добавил Восемь.
— Дверные ручки! — подхватил кто-то, и все разом затараторили.
Среди увлеченного гомона уже было невозможно различить, кому что нужно и кто куда пойдет.
— Тишина, — скомандовал Весло, и мальчики замолчали: подмастерьев надо слушаться. — Мастер никуда не идет. Мастер никого с собой не берет. Что вы выдумали?
Гомон, теперь уже полный возмущения, продолжился.
— Но он же взял с собой дочь Крысолова! — крикнул кто-то ломаным подростковым басом.
— Дочь Крысолова? Безумную? — возмутился другой.
Брат Лады стоял там же, но не отреагировал: потому что это было не оскорбление — это было справедливо. Лада почувствовала, как в грудной клетке заколотилась обида. Три заметил ее и резко втащил в круг:
— А давайте спросим ее саму: ходила в кварталы с Мастером?
— Ходила, — ответила Лада, стряхивая со своего плеча руку Три и стараясь не смотреть на брата.
Все воззрились на нее в ожидании. Над сплотившимся кругом высился Весло.
— Ну, и что ты добыла? — не выдержал Восемь.
— Знание.
Снова фырканье, недовольный гомон, снова Весло попытался успокоить мальчишек, но на этот раз его никто не послушал. Лада приложила палец к губам и прошептала:
— В кварталах много сокровищ, особенно на верхних этажах башен.
Они притихли и придвинулись ближе. Она продолжила:
— Но напрямик пройти не получится: дорога в рытвинах и кратерах, а в городе полно перекрытий и блоков. Безопасные тропы есть, и теперь я знаю путь.
— Ты отведешь нас, дочь Крысолова? — спросил Восемь.
Ладе больше не надо было в кварталы. Но впервые она почувствовала свою силу, поняла, что такое признание. Она сощурилась глаза.
— Меня зовут Лада. Называй меня так.
***
31 октября, 20..6 год «Ленты снова наполнились новостями. Сложно поверить, что это происходит по-настоящему. Массово закрываются офисы и магазины, но уже не на карантин: люди просто не приходят на работу. Центры управления и административные здания обносят заборами с колючей проволокой. За городом образовалась еще одна стая. Из людей.
Сообщают, что они нападают на заправки».
15 ноября, 20..6 год «Вечера я провожу с П. Днем он по-прежнему занят в аптеке, а мне совсем нечего делать: моя контора давно не работает. И, представьте себе, никому больше не нужны книжные иллюстраторы. У меня ничего не осталось, только П. Иногда мне кажется, я чувствую его лучше, чем себя. Слышу его мысли в своей голове, его грусть, знаю наверняка, что его гнетет. И тогда я обнимаю его. П. смеется, говорит, я — камертон, очищаю его звучание. Говорит, настроится на меня — и плохое отступает. Так пускай и будет человек человеку — камертоном».
«Быть может, это слово для меня?» — подумала Лада. В глубине алькова, в тусклом свете масляной лампы она читала и перечитывала противоречивые строки, полные страха и счастья, безысходности и надежды. Потом вбежала в комнату и нашла мать, присевшую за стол.
— Знаешь, мама, я тебя чувствую. Чувствую, когда ты устала, — протянув руку, она пригладила выбившиеся из платка пряди.
— Что это ты снова придумала?
— Слышу тебя, и понимаю: изнурила себя, плохо. И изнутри рвется: помочь, поднести, поправить твое звучание, как камертон. Даже если сама устала, только чтобы тебе стало легче.
— У нас всё справедливо: мать заботится о потомстве. А ты — думай в первую очередь о самой себе, тебе пока не о ком думать. Это закон выживания!
— Мама, — серьезно ответила Лада, — нет смысла выживать без любви.
Мать смотрела куда-то в сторону, мимо нее:
— Слово-то какое опять откопала. Ка-мер-тон.
И Лада впервые увидела, как она улыбается.
***
31 декабря, 20..6 год «Почти никто не отмечает Новый год — кому нужны праздники, когда у тебя отсутствует такая штука как настроение? В нашем огромном доме больше десяти тысяч окон, а мигает всего три-четыре. Я видела их от крыльца подъезда, до упора задирала голову, аж шею сводит.
PSМы тоже повесили гирлянду».
5 марта, 20..7 год «Сгорел еще один архив — ну и черт с ним. Парни из стаи забрали больничный генератор, но не смогли запустить, так и бросили на обочине кольцевой дороги. Какие-то бродяги постоянно жгут мусор в нашем дворе. Иногда к ним подходят собаки. Думаю, они ищут тепло, и дело не в тепле от костра».
20 мая, 20..7 год «Мы с П. больше не смотрим новости и ленты: мы перестали понимать логику мира. То, что раньше было метафорой утраченного смысла, страшной выдумкой, становится реальностью. В городе проблемы с чистой водой. Каждый день сообщают об очередной остановке: то закрылся аэропорт, то встал завод, то электростанция. Электромобили разбирают на запчасти и режут на металл. Дикари на захваченных заправках торгуют бензином. Вот сейчас цены на него и правда взлетели. До небес».
16 июня, 20..7 год «Мир не рушился в одночасье — люди отдавали его по кусочкам, отказавшись чувствовать, понимать и помнить.
Теперь серый цвет везде. Туман, дым и копоть. Оказалось, когда он снаружи — это много страшнее, чем когда он внутри.
Всё неважно, главное, что мы вместе».
Тщательно обернув старую тетрадь ветошью, Лада положила ее на дно сумки и поднялась на ноги. От поселения к ней направлялась стайка мальчишек. Занимавшаяся заря смешно растягивала их тени. Три, Семь, Восемь, Весло, сын Столяра — она знала всех, и они теперь узнают ее. Брата среди них не оказалось, он не пошел. Но и родителям не сказал: это было нельзя.
Большую часть пути шли молча. Ребята опасливо косились на Ладу, переглядывались, когда она велела сходить с дороги на узкую, заросшую кустарником тропу или соваться в заборный лаз, совсем не похожий на надежный проход. Но делали, слушались ее.
Рюкзаки и сумки полнились добычей, одна Лада не брала ничего. Она отвела их в соседнюю башню, где сама еще не была. Почему-то ей была неприятна мысль, что кто-то из них — кто-то любой — найдет квартиру, где жила хозяйка дневников. Пройдет по ее коридору в грязных башмаках, смахнет — почему бы и нет — фотографии со стен, разворошит тумбочки у кровати…
— Замрите! — громкий шепот Весла вспорол пыльный воздух.
— Ты тоже почуял? — тихо спросил сын Столяра.
Весло не ответил. Он перешел на знаки: всем двигаться к лестнице, спускаться, не издавать ни звука. Они были совсем не высоко, спуск займет пару минут. Когда они оказались в просторном холле на первом этаже, даже Лада смогла уловить резкий, насыщенный запах — запах чужака.
— Неужели это дикари? — прошептала она. — Они выследили нас снаружи, или мы растревожили их логово?
Сын Столяра обернулся на нее, глаза его обвиняли: тебе лучше знать, это ты нас сюда привела.
— Отец говорит, рано или поздно только дикари и останутся на свете, — проговорил Восемь, то ли отвечая Ладе, то ли напоминая самому себе. И тут же громко вскрикнул.
Всё происходило очень быстро: в плече у Восемь торчал металлический стержень, Весло тащил его на себе, уводя всех в дыру заброшенной пристройки, а из-за угла здания, швыряя камни и самодельные копья, высовывались не то люди, не то звери. Грязные лохмотья свисали с их тощих тел, точно мертвая кожа со змеи.
Восемь тяжело дышал, но держался бодро. Весло осмотрел его рану и сухо обратился к остальным:
— Мы ему не поможем. До поселения четыре часа пути: сам он идти не может. Вернуться за ним или нет — решит Племя. Уходим.
В его голосе не было ни сочувствия, ни страдания. Он делал всё правильно и знал это: спасал здоровых, чтил закон выживания. Мальчики один за другим покинули убежище. Три задержался чуть дольше остальных, глаза сверкнули блеском невыпущенных слез. Лада не могла двинуться с места, будто это ее пронзает острая боль, будто это ее неотвратимо поглощает страх близкой, одинокой смерти. Она чувствовала всё, что чувствует он.
— Не бойся, — сказала она Восемь, — я останусь с тобой. Как сможешь идти — пойдем. А если нет, то вместе что-нибудь придумаем.
Лада была уверена: Мастер придет за ними, приведет мужчин из Племени. Если бы она знала нужное слово, она назвала бы эту уверенность интуицией. Спасенный, хоть и не хотел умирать в одиночестве, смотрел на нее со смятением. Считал безумной, но молчал. В его голове с основным законом Племени сражались страх, воля к жизни и благодарность. Лада бы сказала: там боролись чувства.
Дикари отступили. Должно быть, решили, что больше некого преследовать, или испугались приближения ночной непроглядной тьмы. Убедившись, что опасности нет, Лада отправилась в башню и принесла оттуда два одеяла, несколько закупоренных консервных банок и жидкость, по запаху похожую на спирт. Она была готова ухаживать за Восемь до конца, потому что верила: только так и правильно. А пока мальчик дремал, она читала ему вслух отрывки из старого дневника, и ей казалось, что он всё-всё понимает.
18 августа, 20..7 год «Сегодня забрали П. Наконец выяснили, что он подделал сертификат и так и не принял препарат, хотя работал в аптеке. Чертовы идиоты, долго же они соображали».
20 августа, 20..7 год «П. вернулся. Я знала, что они отдадут его другим, но горе всё равно выворачивает меня наизнанку. Я смотрю сквозь него, сквозь синие радужки глаз — и где-то в пучине, на самом дне я вижу настоящего П. Он тонет. Я пытаюсь вытащить его из бездны каждую ночь, пока не проснусь.
П. рядом. Он не улыбается, в нём нет радости. Но и печали нет — это страшнее. Раньше я всегда знала, что он чувствует, я же камертон. А теперь он не чувствует ничего. Только чует».
30 августа, 20..7 год «Меня, как и многих из последней очереди, уже никто не ищет. Не приму препарат — никто не узнает. Да, он действует. Как говорила тетя Н., убивает связи. А может, и не было никакого вируса? И всегда был только препарат?
Что он сотворит со мной?
Выбегу ли я на улицу в поисках своей стаи — той, где всегда побеждает сильный?
Останутся ли во мне эмоции или один инстинкт — обостренное, всезнающее обоняние?
Буду ли я чувствовать или продолжит жить лишь оболочка?
А вдруг где-то там мы с П. снова будем вместе? В конце концов, скоро осень. Осень пахнет переменами. А перемены сейчас — только к лучшему».
Автор: Тергюнт
Источник: https://litclubbs.ru/articles/69776-kamerton.html
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Оформите Премиум-подписку и помогите развитию Бумажного Слона.
