Примерно восемь месяцев назад я начал получать истинное удовольствие от сна. Как раз тогда, когда я наконец осознал, что мой корабль тонет и дело, которому я посвятил столько лет, уже не спасти. Я помню, как в один такой день, придя с работы, я не стал как обычно включать компьютер, ужинать или пить чай, а решил раздеться и лечь спать. И в этой идее не было ни отчаяния, ни попытки бегства от реальности (по крайней мере, осознанной) – я просто хотел спать. И начиная с этого дня, во сколько бы я ни приезжал домой с работы — в девять, в семь, я закрывал плотно шторы, ставил телефон на беззвучный режим и сладко засыпал. Так я спал по десять — четырнадцать часов и совершенно не чувствовал угрызений совести.
Сейчас, когда все время — моё, я получаю истинное удовольствие от сна. По сути — просыпаясь утром, или, правильнее сказать, днём, я уже думаю о том, когда я снова лягу спать. А ведь было время, когда я ненавидел сон и мне хотелось научиться не спать совсем, чтобы можно было заниматься тем, что я так любил. Но, видимо, я так устроен — или всё, или ничего. Никаких полумер.
Мне рассказали, что до того, как я здесь поселился, во дворике жил русский парень. Он пил и не мог найти работу. Последний раз, когда его видели, он рассказал, что бросил пить и уже устроился на работу, но через несколько дней его нашли мертвым в своей каморке - он умер от отравления алкоголем. Ему было тридцать пять. Эта история напомнила мне одного соседа: когда-то давно я жил в деревне, и рядом со мной жил мужик пятидесяти лет, который, как и я, переехал из города и решил начать новую жизнь в деревне. Он развелся с женой, дети с ним не общались, и ему было бесконечно одиноко. Он караулил меня возле забора, разделяющего наши участки, и когда я появлялся в поле его зрения, он радостно кричал: “Привет, сосед”, и медленно начинал идти в мою сторону, мол, раз уж “случайно” встретились, то давай потрещим о том о сём. И он болтал без умолку по тридцать минут о том, как он начал перекладывать печь в бане, о том, как учится конопатить бревна, о том, что собака у него глупая. Потом я стал прятаться от него, или, когда он здоровался, я ускорял шаг и уходил, показывая тем самым, что я тороплюсь.
А собака действительно была глупая и трусливая. Она лазила по заборам, как кошка. Она забегала в мой палисадник и гадила там, и если я её ловил на месте преступления, отчаянно и комично карабкалась на забор и, к удивлению, перелазила его. Он пришел к соседу напротив и сказал ему: “Застрели мою псину — она тупая”, тот ответил: “На ружьё, отведи в лес и сам застрели”. Тот так и не решился. Он пил как зверь в одиночестве. И однажды умер — соседка зашла в дом и увидела его голый труп на полу.
Мне тогда было двадцать семь. Эта история меня ужаснула — мне казалось, что вот так умереть всеми брошенным в одиночестве ужасно. Сейчас мне сорок шесть и я не вижу в этом ничего дурного. Теперь "Покидая Лас–Вегас" я воспринимаю как красивый итог того, что ты все потерял. Жалко только, что я не умею так же бухать.
С детства мне было уготовано три состояния бытия — тюрьма, психушка или могила. По первым двум я прошелся вскользь. Но как говорится в народе, “только в гроб кладут без кавычек”, хотя у меня было столько шансов.
Кажется, я еще пока на что-то надеюсь — но уже готовлюсь к тому, чтобы начать бомжевать. Бомжевать нужно в теплом климате. Я уже представляю, как буду попрошайничать на еду и бензин для моего мотоцикла. Мы будем с ним ночевать на улице, в парке, на скамейке, под кустами — кажется, это будет счастливое время. Я надеюсь.
Меня ищут. Я сейчас должен больше в пять раз, чем стоит моя жизнь. А человеческая жизнь, по подсчетам аналитиков из страховых компаний, стоит около миллиона российских рублей. Мы случайно узнали об этом, когда моей бывшей, которая ехала на мотоцикле, дамочка на большой белой машине зажала руку между рычагом сцепления и кузовом. Палец зашили — в прейскуранте страховой этот случай оценивался в шестьдесят рублей.
Кажется, в России люди еще думают, что живут в Советском Союзе. Им все время кажется, что правительство им что-то должно. Здесь же капитализм чувствуется неприкрыто-наглым. Худые нищие пенсионеры ходят по улицам с протянутой рукой, они бросили просить у государства. Государство им сказало, что они живут хорошо.
Читаю Буковски:
“я вижу пенсионеров в универмагах. они тощают, они гордятся, они умирают они еле волочат ноги и ничего не говорят. давным-давно среди прочего вранья, им вбили в голову, что в молчании мужество. теперь их, проработаших всю жизнь, свалила инфляция. они осматриваются, крадут виноградину, ворчливо шамкают деснами. в итоге покупают какую-нибудь мелочь — дневной рацион. еще одна ложь, которую вбили им в голову: не укради. они будут голодать но не украдут (а одной виноградиной не обойдешься) и в крошечных комнатках читая рекламные объявления они будут голодать они умрут беззвучно их вышвырнут из бараков белокурые длинноволосые парни их столкнут с обочины, эти ребята с красивыми глазами мечтающие о телках, о Вегасе, о победе. так заведено: сначала нюхаешь меда после идешь под нож”
Он писал это в 1979 году в Штатах. Наконец-то цивилизация добралась и до нас.
Я сую мелочь старушке за её рассказ о себе. Мне нравится их гордость — она не жалуется, она просто констатирует: “Нам сказали, что раньше было плохо, а сейчас хорошо, но мне не хватает пенсии на жизнь”. Улыбаясь, она идет дальше. Я, как все – делаю вид, что мне все равно.
Я вспоминаю такую же старушку в подмосковной Пятерочке. Она пытается прочитать, сколько стоит пачка маргарина вместо масла. Сильное поколение — они боролись за свободу. За свободу слова, за свободу выбора, за импортные джинсы и лимонад. Поколение победителей. Они победили, и как из рога изобилия на них посыпались тоннами шмотки, сладости, зрелища — много разных сортов говна, завернутого в красивую упаковку. Наше поколение будет доживать на свалке из мусора и отходов их красивой жизни.
Симуляция бурной деятельности — вот чем я занимаюсь, когда не сплю. Я еще наивно пытаюсь монетизировать свое творчество. Было бы больше толку, если бы я сел на углу и пытался тешить толпу фальшивым пением. Мы знаем столько примеров, когда настоящие гении умирали голодной смертью, всеми забытые. Что там говорить обо мне — надо признать, что у меня нет большого таланта, а малый никому не нужен, если только ты не удивишь всех, что можешь срать, сидя на потолке.
С самого детства от меня отворачивались люди. Сначала просто по факту того, что я родился, а потом уже вполне заслуженно. Ещё одна моя бывшая однажды сказала мне: “Ты сам делал все, чтобы тебя не любили и боялись”. Она права, и я только сейчас начал это понимать.