Для моего второго мужа музыка была родной стихией. В звуках аккордов и мелодий он чувствовал себя как рыба в воде. Гитарные струны повиновались ему, как собственные пальцы, аккордеон плакал и смеялся под его руками. Ему стоило один раз, мельком, услышать незнакомую мелодию — и вот, она уже лилась из-под его пальцев, живая и узнаваемая.
Помню наши вечера. Мы садились вместе: он с гитарой, я за пианино, и разучивали самбу. Это было наше общее пространство, мир из шести струн и восьмидесяти восьми клавиш, где мы понимали друг друга без слов. Он часто говорил, глядя на меня поверх грифа: «Я обрёл большое счастье, повстречав тебя». В его голосе не было пафоса, только тихая, уверенная правда.
А потом он стал писать мне песни. Это было трогательно и искренне. Взрослый, состоявшийся мужчина превращался во влюблённого мальчишку: строчки рождались в блокноте, ложились на простые аккорды, и вот он уже поёт, а я сижу напротив, не в силах пошевелиться.
Вот одна из тех песен, я помню её наизусть:
Счастье в твоих глазах для меня самое главное,
Улыбка на твоих губах для меня самая светлая.
Ты для меня самая милая, желанная, славная,
Найти б эту фразу, чтоб сказать о тебе, да нет её...
Раньше не знал любви такой и не узнаю далее,
Даже во снах не приходила ко мне единственная.
И не было на всей Земле судьбы моей печальнее,
Теперь нет на всей Земле моей любви неистовее.
Всё не проходит просто так,
И жизнь изменчивая штука.
И встреча вроде бы пустяк,
А обернулась не на шутку.
Припев:
Проходят дни, идут года,
И что-то с нами происходит.
Не разлюблю я никогда,
Такое просто не проходит.
Раньше не верил никогда, что можно так вот запросто
Плыть по течению Любви и позабыть о горести,
И переписать всю жизненную книгу начисто,
В которой нет места клевете, и лжи, и подлости.
Безбрежен океан любви и на каком бы лайнере
Не плыли по нему вдвоём сердца горящие,
Не остудить такой любви, а это главное,
Ведь это всё не просто так, а настоящее.
Припев:
Проходят дни, идут года,
И что-то с нами происходит.
Не разлюблю я никогда,
Такое просто не проходит.
Этой песне уже семнадцать лет. Он пел мне её часто, аккомпанируя себе на гитаре, а я смотрела на него восторженными глазами, открыв рот, как ребёнок, слушающий сказку. Я верила. Верила в искренность его слов, в нашу светлую, почти осязаемую любовь, которая звенела между нами, как натянутая струна. Если бы в тот момент кто-то сказал мне, что эта прочная, неистовая связь может разорваться, я бы посчитала это проявлением чужой зависти или недальновидности. Разве такое может произойти?
Оказалось, может. Но не под грузом лет, не от охлаждения чувств. Наша любовь не выдержала испытания не страстью, а обыденностью. Она разбилась в один день с треском лопнувшей струны. Разбилась о кредиты, в которые погрузилась его младшая дочь. И он ушёл спасать её. Бросить тонущего ребёнка он не смог, даже если этот ребёнок давно уже повзрослел. Его отцовский долг оказался сильнее нашего счастья, сильнее всех наших песен.
Мы расстались. Тишина, которая пришла на смену его музыке, была оглушительной.
И теперь никто не поёт мне песен. А я иногда ловлю себя на том, что тихо напеваю про себя: «Проходят дни, идут года...». Проходят. Идут. И что-то с нами происходит. И только его слова о том, что «такое просто не проходит», оказались всего лишь красивой строчкой из песни, которую больше некому спеть.