Глава 8
Решение встретиться с Климовым лицом к лицу пришло спонтанно. Злобин отчётливо осознавал — ходит по лезвию ножа. Все здравые доводы кричали: не лезь, не спеши, безрассудство! Но иного выхода он не видел. Против депутата — такого, как Климов, — формальных улик явно маловато: пара бумажек, мутные показания, подозрительные схемы, но ничего, чтобы можно было стукнуть кулаком по столу и сказать: арестовать!
А Климов… да он, скорее всего, даже не вздрогнет ни от намёков, ни от тонких угроз — косвенные улики для него что комариный укус: неприятно, но не страшно. Всё, что у них было, — песок сквозь пальцы. И всё же кто-то должен был сделать шаг — пусть и в темноту.
Нужна была провокация — заставить его проговориться или хотя бы понять, что тайна раскрыта.
— Гриша, ты можешь остаться здесь, — сказал Злобин, надевая пальто. — Это моя ответственность.
— Нет, — твердо ответил Малышев. — Они убили мою сестру. Я иду с вами.
Злобин уже был готов вступить в привычную словесную перепалку — поучать, отговаривать, наставлять... Но, бросив взгляд на Малышева, вдруг понял: всё, поздно. Этот взгляд он знал слишком хорошо — такой же был у него самого в те годы, когда справедливость казалась наивысшей ценностью, а страх — всего лишь препятствием, которое можно и нужно преодолевать. Вот только что дальше?
Они вошли в холл бизнес-центра — стеклянные панели, в воздухе пахло свежим кофе и деньгами. Всё вокруг говорило о статусе: лифт с золотистой облицовкой вознёс их на двадцатый этаж почти бесшумно, открыв перед ними двери в другой мир. За панорамными окнами стелился город, а внутри, в просторном и тщательно обставленном кабинете, уютно устроились роскошь и власть — по-настоящему, без лишней скромности.
И, словно из другого времени, безупречно одетая секретарша — не старше двадцати пяти, в строгом пиджаке, с идеальной укладкой. Она встретила их с той самой вежливой отстранённостью, которой быстро учатся все, кто ежедневно видит важных людей:
— Чем могу помочь? — холодная улыбка скользнула по её губам, не доходя до глаз. — У Олега Викторовича сегодня очень плотный график. Без предварительной записи он никого не принимает.
— Передайте ему, что пришли по делу Константина Ладыгина, — спокойно сказал Злобин. — Думаю, он найдет время.
Девушка недоуменно взглянула на них, но послушно сняла трубку внутреннего телефона. Говорила она тихо, но Злобин уловил в ее голосе удивление. Через минуту она положила трубку:
— Олег Викторович вас примет. Проходите.
Климов выглядел так, словно ему с рождения полагалось занимать кабинет с панорамными окнами. Средний рост, фигура чуть склонная к полноте — не грузная, но основательная. Всё в его облике говорило о привычке к комфорту: строгий костюм сидел безукоризненно, никакой суеты в жестах, ни одного лишнего движения. Серые, почти стальные глаза казались холодными прожекторами — этими глазами он наверняка привык просвечивать людей насквозь, оценивая, насколько они ему полезны. Ухоженный, с золотыми запонками на рубашке.
На первый взгляд, ему не дашь больше пятидесяти — разве что чуть заметная сеть морщин да усталость, спрятанная где-то между строк. Но паспорт молча выдавал другое: Климову давно перевалило за шестьдесят. Только вот власть, видимо, умеет отпускать годы на отпуск, сглаживать и сгибы, и усталость, оставляя лишь уверенность и привычку к руководству.
— Присаживайтесь, господа, — он указал на кресла перед своим столом. — Кофе?
— Спасибо, не нужно, — Злобин сел, внимательно изучая лицо собеседника. — Мы по делу.
— По какому именно делу? — Климов откинулся в кресле, сложив руки на животе. В его позе чувствовалась настороженность, но не страх. — Вы назвали какое-то имя... Ладыгин?
— Константин Ладыгин. Был убит семь лет назад. Помните?
Лицо депутата не изменилось, но Злобин заметил, как дрогнули уголки его губ — едва заметная реакция, которую не скрыть полностью.
— Не припоминаю такого дела. А вы, собственно, кто? — Климов наклонился вперед. — Из прокуратуры?
— Подполковник Злобин, — представился Алексей. — А это старший лейтенант Малышев. Мы расследуем серию убийств, связанных с вашим именем.
— Господа, — в его голосе появились стальные нотки, — я депутат Государственной Думы. У меня есть неприкосновенность. И если у вас нет санкции Генеральной прокуратуры, то наша беседа на этом заканчивается.
— Мы не пришли вас арестовывать, — спокойно сказал Злобин. — Пока. Мы пришли поговорить. О старых делах, которые связаны с вашим именем.
—С моим именем? — Климов усмехнулся, но в смехе не было веселья. — Господин подполковник, вы меня пугаете. Какие еще убийства?
Малышев достал из папки фотографии амулетов и разложил их на столе:
— Эти предметы находили возле тел жертв. Семнадцать человек за двадцать лет. Все они так или иначе мешали вашему бизнесу.
Климов взглянул на фотографии, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на узнавание. Но тут же лицо снова стало каменным:
— Понятия не имею, что это такое. И какое отношение эти... безделушки могут иметь ко мне?
— Прямое, — жестко сказал Злобин. — Андрей Воронов, покупавший эти амулеты, работал на ваших людей. Сергей Ветров из "Стройинвеста" — ваш старый знакомый. А все жертвы мешали вашим проектам.
Климов встал из-за стола и подошел к окну. За стеклом открывался вид на весь город — тысячи огней, дороги, здания. Его город, его территория, его власть.
— Вы знаете, — медленно сказал он, не оборачиваясь, — этот город был дырой, когда я пришел во власть. Разруха, безработица, преступность. А теперь посмотрите — новые дороги, торговые центры, рабочие места. Это сделал я.
— За счет убийств невинных людей, — тихо сказал Малышев.
Климов резко обернулся. В его глазах впервые появился гнев:
— Невинных? Вы называете невинными тех, кто мешал развитию города? Этот ваш Ладыгин хотел сорвать строительство завода, где должны были работать три тысячи человек. Из-за каких-то экологических бредней!
— И поэтому его нужно было убить?
— Его никто не убивал! — выкрикнул Климов, потом спохватился и понизил голос. — То есть, я ничего не знаю ни о каких убийствах.
Но было уже поздно. Проговорился.
Злобин почувствовал, как в груди загорается знакомый охотничий азарт. Климов начинает сдавать позиции, нужно только правильно давить:
— А журналистка Морозова? Она тоже мешала развитию города, когда писала о ваших коррупционных схемах?
— Она сама отравилась грибами! — Климов вернулся к столу, тяжело опустился в кресло. На лбу у него выступили капли пота. — Несчастный случай, черт возьми!
— Как и смерть депутата Соловьева? Как и самоубийство предпринимателя Васильева? Как и автокатастрофа шестнадцатилетней Анжелы Малышевой?
При упоминании имени сестры Малышев побледнел и сжал кулаки. Злобин видел, как молодой человек борется с собой, сдерживая гнев и боль.
Климов встал и прошелся по кабинету. Он пытается взять себя в руки, найти способ выйти из ловушки:
— Даже если предположить, что все эти люди были убиты, какие у вас доказательства моей причастности? Слова какого-то старого охранника? Совпадения дат? Это несерьезно.
— У нас есть записная книжка Воронова с вашим номером телефона, — соврал Злобин. — И показания Сергея Ветрова.
Это была отчаянная ложь, но она сработала. Лицо Климова изменилось — исчезла надменная уверенность, появились растерянность и страх. Он опустился в кресло, провел рукой по лицу.
— Ветров... — прошептал он. — Этот ублюдок меня сдал?
— А вы думали, что он будет молчать вечно? — спокойно сказал Злобин. — Двадцать лет — большой срок. Люди стареют, начинают думать о душе.
Климов долго молчал, глядя в окно на засыпанный снегом город. На его лице было написано все: усталость, отчаяние, злость на себя за проговорку. Злобин видел, как внутри этого человека борются разные чувства — гордость за созданное, страх перед разоблачением, возможно, даже раскаяние.
— Вы знаете, — наконец сказал депутат, — я никого лично не убивал. Никогда в жизни не держал в руках оружие.
— Но заказывали убийства.
— Я... решал проблемы. — Климов встал и снова подошел к окну. — Когда ты строишь что-то большое, всегда найдутся те, кто будет мешать. Из принципа, из зависти, из глупости. И что делать? Сдаться? Позволить кучке идиотов разрушить планы, которые принесут пользу тысячам людей?
И вот — за массивным столом, среди бумаг и роскошных кресел — сидел Климов. Взгляд у него был открытый, голос звучал неожиданно убедительно, даже почти по-доброму. Ни тени страха, ни капли сомнения. Он говорил, как будто читал манифест собственной непогрешимости: то ли спаситель, то ли строитель новой эры, не иначе.
Но именно в этой уверенности и пряталась опасность — страшнее холодной жестокости, страшнее прямой угрозы. От человека, который творит зло, не осознавая его, загораясь идеей ради "общего блага", — вот от кого невозможно защититься.
Злобин слушал, и внутри сжималось что-то тёплое — непрошеная жалость, что ли. И раздражение. Какой смысл спорить с тем, кто твердо верит: он на стороне добра?
И вдруг — глухой голос Малышева. Едва слышный, но резонирующий в этой безупречности, как трещина на стекле:
— Олег Викторович… Моей сестре было шестнадцать лет.
В кабинете стало тихо, даже кондиционер будто стих. И вот теперь — вся правда, без прикрас. Она не могла помешать никаким глобальным планам. Она просто училась в школе.
Климов обернулся. На его лице промелькнуло что-то похожее на стыд:
— Девочка... да, это была ошибка. Большая ошибка. Но она увидела то, чего не должна была видеть. И если бы она рассказала...
— Что рассказала? — Малышев встал с места, его голос дрожал от сдерживаемых эмоций. — Что вы закопали в лесу труп?
— Ладыгин... — Климов тяжело вздохнул. — Он был упрямым идиотом. Мы пытались с ним договориться, предлагали деньги, должность в экологическом комитете. Он отказался. Сказал, что пойдет в прокуратуру, в СМИ, куда угодно, но остановит проект.
— И вы решили его убить.
— Я решил устранить препятствие. — В голосе Климова появились металлические нотки. — Знаете, сколько рабочих мест создал тот завод? Две с половиной тысячи. Сколько налогов принес в городской бюджет? Миллиарды рублей за двадцать лет. А теперь скажите мне: стоила ли жизнь одного упертого эколога благополучия тысяч семей?
Злобин почувствовал, как внутри закипает гнев. Эта холодная арифметика человеческих жизней, это спокойное обоснование убийств экономической выгодой — все это было отвратительно:
— А журналистка Морозова? Сколько рабочих мест создала ее смерть?
— Она лила грязь на городскую администрацию. Готовила материал о том, как мы распределяем подряды. Если бы это вышло в печать, начались бы проверки, дела встали бы, люди потеряли бы работу.
— А депутат Соловьев?
— Блокировал принятие градостроительного плана. Из-за него застопорились три крупных проекта.
С каждым ответом Злобину становилось все более ясно: Климов действительно верит в то, что говорит. Для него убийства — не преступления, а жертвы ради общего блага. И это делало его еще более опасным.
— Олег Викторович, — сказал Злобин, — а вы когда-нибудь думали о семьях этих людей? О детях, которые остались без родителей? О матерях, которые потеряли детей?
Лицо Климова дрогнуло. Впервые за весь разговор в его глазах появилось что-то человеческое — боль, сомнение, возможно, раскаяние:
— Думал, — тихо сказал он. — Особенно по ночам. Но понимаете... когда ты отвечаешь за город, за людей, живущих в нем, приходится принимать трудные решения. Иногда — чудовищные.
— И как вы с этим живете?
— Плохо, — честно признался депутат. — Плохо живу. Снотворное пью, к кардиологу хожу каждый месяц. Жена говорит, что я за последних десять лет на двадцать постарел. — Он горько усмехнулся. — Думаете, легко быть убийцей? Даже убийцей по убеждению?
В этих его словах сквозило таким цинизмом, что на него не хотелось даже смотреть. не то, что разговаривать.
В кабинете повисла тишина. Снег за окном будто бы ничего не знал о драмах и трагедиях этого города. Хлопья ложились ровным, спокойным слоем — прямо на крыши, на мостовую, на сугробы у порога элитного бизнес-центра. И где-то там, за этим белым покрывалом, жили семьи убитых. Мамы, что больше не дождутся звонков, дети с вопросами без ответов, вдовы, к которым никто не пришёл с правдой, только с соболезнованиями и вежливыми фразами.
Внутри кабинета стало неожиданно тихо. Климов чуть улыбнулся, не то с иронией, не то с усталостью.
— А что теперь? Арестуете меня? — даже едва заметная бравада, почти вызов.
Злобин пожал плечами — и его голос вдруг прозвучал странно спокойно:
— Нет у нас таких полномочий. И, по правде говоря, доказательств, чтобы посадить вас или хотя бы довести до суда, тоже нет.
— Значит, я свободен?
— Юридически — да. Морально… — Злобин посмотрел Климову прямо в глаза, — нет. И вы это прекрасно понимаете.
В ответ — тишина. Затем Климов встал, прошёл к сейфу в углу, нажал несколько кнопок — не торопясь, деловито. Оттуда он вытащил небольшую коробочку, легкую. Вернувшись к столу, поставил её перед собой — будто раскрывая новую партию в какой-то неведомой игре.
—Хотите знать всю правду? Вот она.
Он открыл коробочку. Внутри лежал амулет — точно такой же, как те, что находили возле тел жертв.
— Ну вот и еще одна безделушка, как вы изволили выразиться, — заметил Злобин.
— Этот мне Воронов дал, когда мы впервые встретились, — тихо сказал Климов. — Сказал, что это защитный талисман. Что он поможет мне не сойти с ума от чувства вины. — Депутат горько рассмеялся. — Не помог, как видите.
Малышев протянул руку к амулету, но Климов быстро закрыл коробочку:
— Нет. Это мое наказание. Мой крест, если хотите. Каждый день смотрю на него и помню тех, кого... кого пришлось убрать.
— Пришлось? — взорвался Малышев. — Вас кто-то заставлял?
— Меня заставляла ответственность! — крикнул в ответ Климов. — Понимаете? Когда на тебе жизни ста тысяч людей, ты иначе считаешь. Семнадцать смертей против благополучия целого города — это выгодная сделка!
— Даже если среди этих семнадцати была шестнадцатилетняя девочка?
Климов замолчал. Опустил голову, прикрыл лицо руками. И Злобин вдруг понял: этот человек не монстр. Он обычный человек, который когда-то сделал чудовищный выбор и теперь понимает, что возврата быть не может.
Предыдущая глава 7:
Далее глава 9 выйдет 02.11 в 07:06 мск