Все главы здесь
Глава 35
А утром, когда солнце только коснулось верхушек тутовых деревьев, они вдвоем снова пошли по знакомой дороге к лагерю. И Нина уже не как гость, а как своя.
Она шла чуть впереди, в белом костюме, уверенной походкой, а Коля смотрел на нее и думал, что, наверное, счастье — это когда идешь рядом, и тебе приятно даже молчать.
…Будни закружили их, будто легкий ветер пыльцу над лугом.
Дети в лагере быстро полюбили Нину — в ее кружке всегда стоял смех, столы были заняты до последнего места, а на окнах сушились рисунки, полные солнца и детской радости. Она с удовольствием оставалась после занятий: помогала оформлять конкурсы, сидела в жюри, подсказывала, подбадривала, хвалила, предлагала.
Когда готовили концерт ко дню именинника, Нина, неожиданно для всех, согласилась сыграть Бабу Ягу. Даже сама предложила:
— А может, я попробую?
И в результате собрала все аплодисменты — она перевоплотилась так ловко и с таким задором, что даже Виктор Арнольдович, человек бывалый и видавший много талантов, хлопал громче всех.
А потом первая смена кончилась, лагерь опустел, наступила неделя отдыха.
Нина и Коля почти не расставались — ходили к Чарваку, загорали, купались, пили чай по вечерам с Василей и Рустамом. И каждый вечер казался им маленьким праздником — тихим, домашним, где все просто и счастливо.
Потом началась вторая смена — шумная, веселая, озорная. Впрочем, как первая. За ней третья — чуть спокойнее, почти домашняя. И вот уже август клонился к закату, лагерь дышал последними днями, когда все вокруг наполняется легкой грустью прощания. Традиционно на закрытии последней лагерной смены Татьяна Васильевна своим красивым грудным голосом пела «До свидания, лето», а Виктор Арнольдович ей аккомпанировал.
Как-то вечером, после ужина, Коля вдруг сказал ей вполголоса:
— В одиннадцать будь готова. Только не спрашивай зачем.
Нина удивилась, кивнула и не стала допытываться. Подумала: ну, наверное, опять будут песни у костра, проводы, гитара, объятия — все как всегда.
И ровно в одиннадцать Коля взял ее за руку и повел в лагерь, а там вниз, к темнеющему футбольному полю. Шли молча, под ногами поскрипывал гравий, в небе рассыпались звезды.
И вот впереди открылось огромное пространство поля — мягкая трава приятно гладила ноги.
Коля достал из пакета старое байковое одеяло, выпросил у Васили, аккуратно разложил его прямо посреди поля, где трава уже напиталась ночной прохладой, и сказал мягко, почти шепотом:
— Ложись, Нинуся.
Она послушалась — опустилась на одеяло, легла, запрокинула голову, и в тот же миг у нее невольно вырвался вздох.
Над ней раскинулось небо — не просто звездное, а какое-то живое, вздыхающее, бесконечное. Звезды не мерцали — они будто горели, пульсировали, разговаривали друг с другом на своем древнем языке.
Казалось, стоит протянуть руку — и пальцы окунутся в холодную россыпь света, заденут огненные зерна, что сыплются с самой макушки неба.
Горы чернели по краям горизонта, словно огромные стражи, охраняющие эту тишину. А над ними пролегал Млечный Путь, как распущенный волос, серебристый, чуть подрагивающий в ночном дыхании ветра.
Все вокруг казалось остановившимся — даже цикады замолкли, будто прислушиваясь к шепоту звезд.
Нина лежала, не шевелясь, и думала, что никогда-никогда еще не видела такого неба — ни под Москвой, ни где бы то ни было. И вдруг поняла, что в эту минуту, под этим небом, она по-настоящему счастлива.
Она молчала. Ей казалось, что все внутри нее тоже остановилось — даже сердце. Словно она очутилась где-то за пределом привычной жизни, где нет времени, нет страха, нет ни вчера, ни завтра. Только вот этот миг — и он, любимый мужчина.
Коля тоже лежал молча, но потом вдруг тихо, будто продолжая какую-то давнюю мысль, сказал:
— Видишь, Нин, оно — всегда одно и то же. Небо. Такое же, каким я его видел три года назад, когда сюда впервые приехал. А кто-то видел его таким же двадцать, тридцать, пятьдесят лет назад. Небо ни о чем не спрашивает. Оно просто есть.
Коля повернул голову, посмотрел на Нину:
— И вот теперь
я снова здесь, с тобой. Только впервые не хочу, чтобы что-то менялось. Ни день, ни ты, ни это небо.
Нина не ответила сразу. Только вздохнула тихо, и в том вздохе было все: благодарность, любовь, боль и страх, что это счастье короткое, как вспышка падающей звезды.
Она потянулась, коснулась его руки и прошептала:
— Коль… как же хорошо. Так хорошо, что слезы текут.
Он сжал ее ладонь.
— Просто живи этим. Сегодня. Не завтра, не потом. Мы ведь с тобой договорились — одним днем. Помнишь?
И они долго лежали, глядя в это небо, где медленно, одна за другой, гасли звезды, будто закрывались глаза у мира.
Когда звезды начали тускнеть и ночное небо стало чуть синеватым, Коля поднялся, посмотрел на Нину — она все еще лежала, глядя вверх, будто боялась пошевелиться, чтобы не спугнуть тишину.
— Пора, — сказал он тихо. — Пойдем домой, пока рассвет не застал нас здесь.
Они поднялись, собрали одеяло, медленно пошли, и Нина еще раз оглянулась на поле, на уходящее ввысь небо, которое, казалось, все еще светилось изнутри.
— Как будто в душе стало чище, — прошептала она.
— Вот за этим я тебя и привел, — улыбнулся Коля. — Чтобы запомнила это лето не только сердцем, но и глазами, душой.
Они шли молча по пустой дороге, где уже запахло утренней свежестью, а где-то далеко перекликались первые петухи.
После закрытия сезона жизнь в лагере постепенно стихала.
Но Нина и Коля все еще приходили туда — помогали Виктору Арнольдовичу и Татьяне Васильевне: то занавески снять и сложить, то старые плакаты перебрать.
Работы хватало: нужно было законсервировать корпуса, убрать спортинвентарь, проверить водопровод, закрыть кухню.
Они трудились с тем особенным настроением, когда все вокруг уже прощается с летом: листья чуть желтели, в утреннем воздухе проступала прохлада, а над горами висел прозрачный дымок — знак осени.
Коля то и дело шутил, а Нина смеялась его шуткам, раскладывая кисти и краски по коробкам.
Иногда они с Колей встречались взглядами и просто молча улыбались: все лето пронеслось, как один счастливый, полный дыхания день.
Последний день лета стоял прозрачный, тихий, без ветра. Лагерь опустел — ребят давно развезли по домам, и только редкий детский смех долетал откуда-то издалека, как эхо прошедшего лета.
Нина с Колей пошли к кострищу — туда, где была обугленная земля, где пахло как в деревне, где все лето звучали песни и гитара.
Нина стояла, задумчиво крутя в пальцах веточку.
— Ну вот и все, — сказала она негромко. — Пора уезжать.
— Куда уезжать? — спросил он, будто не понял.
Она улыбнулась — спокойно, без лукавства.
— Домой… Коля, мне… — она запнулась, посмотрела на него открыто.
Он кивнул, но в груди что-то кольнуло. Ему вдруг стало ясно: она уйдет не только отсюда. Уйдет из его лета, из его дней, из этой горной тишины.
Она не сказала больше ни слова, но он чувствовал это, как чувствуют близкую грозу, когда еще солнце, но уже пахнет озоном
Татьяна Алимова