Он принес ей цветы, и от этого у Иры похолодело внутри.
Букет был роскошным. Пышные, бархатные бордовые розы в кружевной бумаге и крафтовой упаковке. Такие не покупают у метро, по дороге домой. Такие заказывают заранее. Сергей стоял на пороге, улыбался усталой, но довольной улыбкой и протягивал этот изысканный, безмолвный крик.
— Заходи, — голос Иры прозвучал глухо, будто из соседней комнаты.
Она взяла цветы. Рука сама потянулась к вазе на полке. Действия отточенные, автоматические. Включила воду, отломила кончики стеблей, срезала шипы. А внутри все сжималось в один маленький, холодный комок.
Плата, — пронеслось в голове. Это плата.
— Ну как? — Сергей, сняв пиджак, прошел на кухню и взял с полки банку с кофе. — Красивые? Сорт называется «Черная магия». В офисе все ахнули.
— Очень красивые, — откликнулась Ира. И добавила, заставляя себя говорить мягко, как учила Маргарита Витальевна: «Говоря о своих чувствах, начинай с «я». — Я... очень ценю твой жест, Сереж. Но знаешь, мне бы сегодня больше, чем цветы, хотелось твоей помощи с ужином. Я еле ноги волочу.
Он повернулся к ней, с банкой в руке. Его брови удивленно поползли вверх.
— Помощи? Ира, у меня был адский день! Три совещания, отчет горит. Я мчался через весь город, чтобы успеть тебе эти цветы отдать, а ты — про помощь с ужином. Картошку почистить?
В его голосе зазвенела знакомая, острая как стекло, нотка. Нотка превосходства человека, который «тащит на себе все», перед домохозяйкой.
— Дело не в картошке, — Ира глубоко вдохнула, чувствуя, как по всему телу пробегает мелкая дрожь. — Дело в том, что я тоже устала. У Алисы реферат, который мы делали до одиннадцати, я три часа стояла в пробке, чтобы забрать новый принтер, потом...
— И что? — он резко поставил банку на стол. — Это называется жизнь, Ира! У всех она есть. У меня, между прочим, тоже. Но я не требую за это медаль и помощи с ужином.
Она смотрела на него, на этого большого, красивого, уставшего мужчину в дорогой рубашке, который стоял в центре ее кухни, в ее реальности, и не видел, не слышал, не понимал ровным счетом ничего.
— Я не требую медаль, Сергей. Я прошу партнерства. Просто немного... участия.
Он покачал головой, и на его лице появилась та самая снисходительная ухмылка, от которой у Иры сводило зубы. Ухмылка человека, который считает, что все твои проблемы — надуманы. Что ты — глупая, избалованная женщина.
— Участия, — он фыркнул. — Раньше как-то обходилась без этого «участия». А сейчас... — он сделал паузу, и его взгляд скользнул по ней, словно ставя диагноз. — Сейчас ты просто избаловалась своими психологами!
Он сказал это громко. И рассмеялся. Коротко, сухо. Это был не смех радости. Это был приговор. Обесценивание.
Ира замерла с мокрой розой в руке. Капля воды упала с шипа на стол. Кап... В голове стояла оглушительная тишина. Все техники, все «я-сообщения», все попытки достучаться — разбились об эту стену. Об этот смех.
Она медленно вытерла руки о полотенце. Посмотрела на него. Не злясь. Почти без чувств. Просто смотрела.
А потом развернулась и вышла из кухни. Не хлопнула дверью. Не расплакалась. Она просто ушла. Оставив его одного с его «Черной магией» и нарастающим, гулким эхом собственных слов.
Сергей стоял в дверном проеме и чувствовал себя полным идиотом.
Он приготовился к скандалу. К хлопнувшим дверям, к рыданиям, к ледяному молчанию из спальни — ко всему, что обычно следовало после их ссор. Он даже мысленно репетировал ответные реплики: «Прекрати истерику!», «Опять ты все драматизируешь!». Но в квартире стояла тишина. Гробовая.
Он сделал шаг в коридор, потом другой. Гостиная была пуста. Спальня тоже. Ступор нарастал, сменяясь раздражением. Ну где она?
И тогда он увидел. В маленьком кабинете, уткнувшись в экран ноутбука, сидела Ира. Поза — прямая, спина — жесткий прут. Пальцы быстро и безжалостно стучали по клавиатуре. Ни слез, ни дрожи. Лицо было сосредоточенным, как у бухгалтера, сводящего дебет с кредитом в конце квартала.
— Ира... — начал он, пытаясь вложить в голос и укор, и снисхождение. — Долго ты еще будешь дуться? Хватит спектакля.
Она не ответила. Не подняла на него глаз. Закончив печатать, она щелкнула мышкой, и принтер в углу комнаты с тихим гулом ожил, начав выдавать лист бумаги.
Это было уже слишком. Полный, тотальный игнор. Он шагнул вперед, готовый вырвать у нее из рук этот ноутбук, вывести ее наконец на эмоции, вернуть в привычное поле ссоры, где он умел побеждать.
— Ты меня слышишь?! Я с тобой разговариваю!
В этот момент принтер замолк. Ира поднялась, взяла единственный напечатанный лист и, наконец, посмотрела на него. Но это был не взгляд обиженной жены. Это был взгляд... рекрутера. Нейтральный, оценивающий, безразличный.
Молча, она протянула ему листок.
Сергей машинально взял его. Бумага была еще теплой.
ВАКАНСИЯ: Партнер в семью Ивановых
... (Текст вакансии без изменений)
Кандидаты, считающие посещение психолога признаком слабости или «блажью», рассматриваться не будут.
Он читал. И перечитывал. Сначала с глупым недоумением, потом с нарастающим, медленным, холодным ужасом. Это была не обида. Это было не «дуться». Это было... техническое задание. Холодный, бездушный разбор того, в чем он, Сергей, оказался профнепригоден.
— Что... что это такое? — его собственный голос прозвучал хрипло и слабо.
— Это вакансия, — голос Иры был ровным, без единой эмоциональной вибрации. — На ту должность, которую ты, судя по всему, считаешь вакантной. Должность моего партнера.
Он смотрел на этот листок, на эти дурацкие, абсурдные пункты, и его охватила ярость. Бессильная, удушающая ярость. Он хотел разорвать эту бумагу, смять, швырнуть ей в лицо! Но он не мог. Потому что это было бы... не профессионально. Словно он неудачник-соискатель, который рвет письмо с отказом.
Вместо этого он прошипел, сжимая листок в кулаке так, что костяшки побелели:
— Ты совсем с катушек съехала? Это что, новые методы твоего психолога? Устроить мне... экзамен?!
— Нет, — она покачала головой. И слабая, усталая улыбка тронула уголки ее губ. — Это просто констатация факта. Я больше не могу работать в этих условиях. Без социального пакета. И без уважения.
Она посмотрела на смятый в его руке листок.
— Ты дисквалифицирован, Сергей. По всем пунктам.
И развернувшись, она снова вышла из комнаты. На этот раз он ее не останавливал. Он стоял, как вкопанный, сжимая в руке хрустящий комок собственного провала. Смех, обесценивание, розы... Все это разбилось о тихий, методичный стук клавиатуры и один-единственный листок бумаги.
Впервые за много лет ему было не на что возразить. Абсолютно. Продолжение>>