Юмор как форма нежности и терапии сердечных ран
Рождественское празднество было в самом разгаре. Давненько царь Святослав не собирал ближний круг для взаимообмена живой энергией и того самого, до дрожи щенячьего и слегка безумного веселья, которое охватывает рядом с любимыми и родными, особенно когда их много и все они в настроении.
Громадный зал исторического туркомплекса “Погодка”, недавно отреставрированного и похорошевшего, едва вместил цвет российского общества: многочисленных потомков романят и огнят, семьи губернаторов, сановников и разного рода гениев.
Гости, уже хорошенько оттянувшись на танцполе, красные, мокрые и взъерошенные, расселись по своим местам в сладостном ожидании следующей перемены блюд.
Хлебосол-хозяин, знавший толк в изысканной и качественной еде, на этот раз с меню расстарался особо: подавали много, вкусно и разнообразно, и всё это изобилие в течение короткого времени со свистом улетало. Роботы, бесшумно скользившие по паркету с грацией фигуристов, тут же кидались разносить подносы с новыми блюдами.
Когда голограммы танцуют, а любовь бунтует
Марья прошлась в первом танчике с Романовым и больше не вставала с места, как ни тянули её в круг дочки и сыновья.
Она пристроилась рядом с беременной Дашей и запустила моторчик материнскости: не переставая, гладила невестку по спинке и рассказывала потешные и умилительные случаи из своей богатейшей родительской практики.
А вспомнить было что: рожала она и тройни, и двойни, а беременностям так вообще счёт потеряла. Зато тридцать семь её детей от Романова и Огнева выросли в достойнейших людей и составили духовно-нравственный костяк правящего сословия. Все до одного трудяги, не белоручки, все за Бога горой, образцовые семьянины и, что немаловажно, – жизнелюбы с отменным чувством юмора.
Сашка куда-то умотал и вскоре появился… с отцом. Да, Андрей всё-таки снизошёл до мирских радостей. И сразу же отыскал глазами Марью. Вонзил в неё испытующий и укоризненный взгляд и больше не отрывал.
А Марья, по обыкновению, ни на кого не глазела, целиком погруженная в сиюминутность. На этот раз она посвятила себя невестке, остро нуждавшейся в тёплой опеке свекрови, которая из воздушной феи вдруг превратилась в наседку-квохтунью.
Даша, носившая под сердцем четверню, походила то ли на спеющий стручок с четырьмя драгоценными горошинами, то ли на изящный, но явно перегруженный кораблик, чей парус-живот ловил попутный ветер будущего.
Её тело стало гостеприимным домом для целого десанта удивительных созданий, и каждая его клеточка дышала усталой тяжестью и тихой, торжествующей радостью. На неё попеременно нападали то грусть и тоска, то приливы счастья.
Андрей Андреевич в стильном пиджаке мятного цвета и золотом галстуке подошёл к ним и вежливо заслонил собой свет люстр, сымитировав солнечное затмение. Марья подняла глаза и сразу же зажмурилась. Синие глаза его смотрели на неё, как всегда, ласково, но за привычными шторками доброты прятались крупные, как озёра, слёзы обиды. “Почему?” – беззвучно спрашивал он.
– Шуня, я отойду? – сказала она Даше и вложила ей в ладонь кольцо с крошечным, огнисто переливавшимся пламенем на месте камня. – Мне дух солнца подарил аж два. Одно из них – отныне твоё. Оно вольёт в тебя силы и радость. Особенно когда эти четыре непоседы решат устроить ночной футбол. А мне надо потрещать с Сашкиным папой.
Она встала. В летящем платье того же мятного цвета, красиво облегавшем её безупречную, вечно девичью фигуру, она тут же сфокусировала на себе все взгляды. Одни только роботы продолжали видеть в хозяйке потенциальное препятствие на своём маршруте из кухни к столам и обратно.
В этот миг полилась шедевральная щемящая мелодия. Монарх-патриарх подал государыне руку, и они понеслись кружить по периметру зала на волнах чудесной музыки, а через минуту оказались в какой-то каморке.
– Не переживай, наши голограммы будут танцевать ещё минут десять, – успокоил он её. – А ты мне тем временем ответишь: как так? Почему пообещала жить со мной, а Романова, если объявится, огреть по спине метлой и выгнать вон, а сама упала в его объятия и не думаешь из них освобождаться?
Мужской детокс: отдал боль – получил фляжку огня в горло и ведро юмора
От неожиданности Марья онемела. Наконец, растерев шею и сняв спазм, она глухо выдавила:
– Может, присядем, Андрюшенька? Если, конечно, тут есть что-то, кроме накала страстей.
– Ещё лучше приляжем. Тут кушетка. Я воссоздал её по образцу той, из подсобки. Для ностальгии по былому адреналину.
– А как мне потом смотреть в глаза Романову? – чуть не плача, спросила Марья.
– Но ведь раньше как-то смотрела? Ему, когда изменяла со мной, и мне, когда изменяла с ним. Ты у нас, Маруня, лучший тест на прочность мужской солидарности.
– А разве по своей воле? – вспыхнула она. – Вы быковали, ловчили, хитрили, вырывали меня друг у друга, а потом всю вину валили на меня! Но как только я исчезала из вашего поля зрения, вы успокаивались и становились лепшими дружбанами, братанами и собутыльниками! Парадокс? Да это же готовая диссертация по квантовой запутанности мужского эго! Пока до меня, наконец, не дошло: виновата всё-таки я. Самим фактом своего существования! Похоже, моё появление на земле – это какой-то сбой в великом замысле. Но ты… ты же никогда меня особо ни в чём не упрекал. Только он. И вдруг – на тебе! Наш милый тихоня Андрюша разбуянился.
– Мне без тебя плохо, – его голос прозвучал по-мальчишески. – И эту «плохость» усугубляет полная бесперспектива. Свят заявил, что ты теперь с ним навсегда. Но Зуши… Зуши обещал тебя навсегда – мне! Ты же знаешь! Я ему верю. Он не бросает слов на ветер. И что мне теперь делать, Марья? На какой договор уповать?
Марья молчала, пронзённая его отчаянием. Он протянул руку. Она вложила в неё свою ладонь. Он провёл ею по своим глазам. Они были мокрыми.
– Бедное моё, беззащитное солнышко! – низким голосом, задыхаясь от рыданий, проговорила она. – Сильнее тебя нет никого на свете. Ты горы сдвигаешь, рекам русла меняешь, скалами жонглируешь. А твоё доброе сердце прикрыто от бурь всего лишь тонким слоем эпителия, который ногтем можно проткнуть… Отдай мне всю свою боль, Андрюшенька. До последней капли.
И вся его боль, огромная, накопившаяся за века, перелилась в Марью и проступила слезами безмерной женской жалости.
– Её не будет больше, – бас его звучал надломленно, но твёрдо, – если ты сейчас же пообещаешь быть со мной.
– А разве я что-то решаю? – горько усмехнулась она. – Каждый из вас приходит и хапает меня, а я впадаю в прострацию и подчиняюсь, чтобы не ранить кого-то из вас... и себя тоже. Потому что вы оба знаете: с тобой я люблю больше жизни тебя, а с ним – его.
И тут её мозг не выдержал логического тупика и нажал на аварийный выключатель. Марья закрыла глаза и… уснула. Если бы не молниеносная реакция Андрея, подхватившего её на пути к полу, праздник обогатился бы тяжёлой черепно-мозговой травмой государыни и крайне неудобными вопросами Романова.
Огнев перенёс очнувшуюся Марью обратно в зал, и они с видом инопланетян, успешно завершивших миссию, как ни в чём ни бывало вернулись в свои голографические оболочки. Никто не удивился, не бросился с вопросами. Пару взглядов скользнуло по ним почти что врачебно. Да, опять между главными – любовная непонятка. Что ж, бывает... Сотни лет уже было. Ближний круг знал: всё, что происходит между Романовым, Оневым и Марьей, – это в порядке вещей. Так надо.
Андрей нежно поцеловал своей спутнице руку и с чувством выполненного долга отвёл на место.
Хмурый, как предгрозовая туча, Романов, с поджатыми губами, белыми от ярости, подошёл и с демонстративной, хоть и ехидной сердечностью поздоровался за руку с Андреем. Затем коротким кивком вызвал его на дуэль без секундантов, и они отошли в сторону.
– Что, облом, братуха? – с неподдельным, хоть и ехидным сочувствием спросил Свят Владимирович. – Так-то! Марья, наконец, повзрослела. Всего-то за тысячу лет. Теперь слушай мое братское предложение: когда припрёт и станет совсем невмоготу, иди не к ней… а ко мне. От щедрот романовских так и быть, выделю её тебе дня на три. Не больше!
И они грустно рассмеялись – два титана, связанные странной дружбой, скреплённой одной женщиной. Затем хлопнули друг друга по плечам и направились к царскому столу, где под тяжёлой скатертью, как свет в конце тоннеля, ждала своего часа искусно закамуфлированная фляжка с чем-то обнадёживающе золотистым.
С того сегмента скоро послышались раскаты смеха: Романов, как всегда, сыпал похабными остротами и анекдотами. Марья всмотрелась: у мужиков заметно замаслились носы. Она послала им едкий вопрос: “Что, уже наклюкались и теперь насмешничаете?”
И тут же поймала пронзительный взгляд Романова и обращённый к ней ответ: «Юмор, дорогая, это не насмешка, а ещё одна форма нежности. И средство дезинфекции сердечных ран».
Она не выдержала, подкралась к их столу с видом верховной жрицы, заставшей жрецов за растаскиванием жертвенного вина, и воззвала:
– Хорошо сидим, пьяненькие владыки? И не стыдно? На вас молодёжь во все глаза смотрит!
Романов медленно, с достоинством повернулся к ней. В его взгляде не было ни тени смущения – лишь тёплое, ленивое ожидание нового развлечения.
– Маруня, дорогая, – произнёс он с театральным придыханием. – Ты же никогда ни на кого не смотришь! Но видишь-то почему-то именно нас. Не иначе, как третий глаз у тебя, дорогуша, прорезался. Вот только в каком месте?
Он многозначительно перевёл взгляд на её соблазнительные изгибы, а потом с притворным любопытством повернулся к Огневу:
– Интересно, где у неё этот разрез… третьего глазика? Андрюша, ты когда её лапал, не замечал ничего такого? Лишнего? Или, – он белозубо улыбнулся, – у неё этих всевидящих очей понатыкано кругом? И каждый смотрит в нашу сторону! И не скроешься ведь от ведьмочки.
Марья погрозила пальцем и пошла плясать, а вслед за ней подтянулись и Андрей со Святом, и вся многочисленная царская рать.
Гости, по традиции, разошлись под утро. Роботы включили максимальную скорость и в мгновение ока привели зал в порядок, эффективно смахнув следы пиршества и человеческих страстей.
Пушистое счастье
А многострадальный треугольник, прощаясь, застрял у ворот. Романов крепко держал Марью за руку, словно боясь, что она просочится в снег, и молчал, о чём-то напряжённо думая. Как ни крепился, всё ж не выдержал и спросил:
– Детка, Огнев просит тебя на три дня. Пойдёшь к нему прямо сейчас?
Марья задрожала. Не знала, куда глаза девать. Отвернулась от мужиков и стала смотреть на светлеющую полоску неба на горизонте, словно ища ответ в предрассветной дымке.
– Видишь, Андрей, – тоном прорицателя сказал Романов. – Не хочет барышня никого из нас резать по-живому. И правильно делает. Решать буду только я. Заберёшь её завтра. На четвёртое утро, как штык, доставишь её по месту жительства. Ну, бывай!
Он обнял Марью и тэпнулся вместе с ней домой, в “Берёзы”. А Андрей сел в сугроб и стал смеяться. Он до конца ещё не верил, что так просто, без ловушек и подлян, заполучил Марью, хоть и на несчастные три дня. Повторял, обращаясь к пустому парку: “А так можно было?”
И тишина отвечала ему благодатным, многообещающим молчанием.
А между Романовыми произошёл предсказуемый диалог. Когда они раздевались в спальне, он буркнул:
– Я вообще-то надеялся, что ты отошьёшь этого беспардонного нахалюгу. Ну хоть бы раз сказала ему “нет”!
– Он вообще-то, на минуточку, отец моих девятнадцати детей. Много раз спасал меня физически и психически. И всегда был ко мне добр. Я не могу причинить ему дополнительное страдание к той боли, которая отравляет ему жизнь после моего воссоединения с тобой. Когда я загибалась в одиночестве, не ты, а он явился и наполнил мою жизнь смыслом и теплом. При этом я была уверена, что у тебя на личном фронте всё фильдеперсово, поэтому и пообещала больше не разлучаться с ним. А сама… ещё как разлучилась, как только ты поманил…
– Ну ладно, проехали – примирительно сказал Святослав. Притянул её к себе и долго-долго, зрачки в зрачки, смотрел в мерцающие её, переливчатые, непостижимые глаза. – Я сегодня добрый.
Марья улыбнулась:
– Ты всегда добрый. Просто иногда забываешь об этом. Но я, так и быть, буду напоминать.
– А я напомню, что мы ночь не спавши и пора на бочок: тебе под мой, мне под твой. Зацепимся друг за дружку покрепче, укроемся одеялом, а большего мне и не надо. Лишь бы ощущать моё пушистое рыжее счастье под мышкой.
Продолжение следует
Подпишись – и случится что-то хорошее
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется
Наталия Дашевская