Все главы здесь
Глава 40
— Ить, Настенька, чевой бабка Лукерья-то казала? На пятый ден крестить Луку. Значица тута нам ишо быть-то.
Марфа скорбно покачала головой. В ней боролись два чувства: радость от того, что можно находиться в родной деревне еще пять дней, и печаль от того, что еще так долго не увидит Митрофана.
Настя подняла глаза от кувшина с водой, в котором отражался тусклый свет утреннего неба, и на миг замерла. Сердце тихо екнуло — будто не радость, а тревога проснулась в нем.
Пять дней… Пять целых дней в Кукушкино. Она-то думала: скажет всю правду Степе, и ее отпустит — и сердцу легче станет, и стыда не будет, и тоска постепенно заглохнет.
Думала, что дорога в лес, в глушь, оборвет все земное, человеческое, оставив лишь лесной холод да дым с одного двора.
А теперь судьба будто нарочно задержала их здесь — где Степан, и он знает о ее любви. Как смотреть ему в глаза?
Она вышла на крыльцо, вдохнула воздух — пахло сырым снегом и навозом, дымом из соседских труб, чуть сладковато, как в родной деревне. Где-то вдали лаяла собака, и звук этот, такой обычный, будто тронул что-то больное в ней.
«Пошто сказала?.. — думала она, сжимая ладонями горячие щеки. — Как таперича — и стыдобища, и некуды глаза деть. Ить он добрай, канешна, он не отверг мене и не обидел… А усе одно — будто оголилась перед им».
Она вспомнила, как он стоял тогда, не зная, куда руки деть, как будто не ее слова, а нож легли на его душу.
Теперь Насте казалось — если он встретится ей на улице, она не выдержит этого взгляда. «Хочь бы не попалси. Хочь бы Бог отвел», — молилась она.
А где-то в глубине души все равно теплилось: «Ежеля ужо велено — не уйдешь. Хочь у лес, хочь в полымя».
…Степан с утра ходил сам не свой. Все дела валились из рук: то топор мимо полена, то ведро пролил у колодца. Слова, сказанные Авдотьей, засели в сердце — не выкинешь.
Когда солнце стояло прямо над избами, он накинул зипун, нахлобучил шапку и огородами, скрываясь, крадучись, пошел к бабке Авдотье. Дверь у старухи была не заперта, но он постучал кулаком в косяк.
— Бабушка Авдотья, ты дома? — тихо спросил он.
Внутри послышался шорох, потом скрип лавки, кашель и знакомое ворчливое:
— А хто ж тама ишо ходить?
— Это я, Степка, до тебе пришел. Пустишь ить нет?
— Заходи уж, коли приперси.
Степан вошел. В хате было тепло, пахло сушеными травами и кислым молоком. Старуха сидела у печи, завернутая в дырявую шаль, с клубком ниток в руках, и смотрела на парня зорко, словно знала, что он скажет.
— Бабушка, — начал он, неловко теребя шапку, — я думал, мабуть… пущай я у тебе побуду малость. А? Мене бы… самому глянуть.
Авдотья прищурилась, кивнула неторопливо, потом усмехнулась, беззубо, но не зло.
— Значица, не веришь, старой, а? — спросила она, будто с легкой обидой, но в глазах уже теплело что-то добродушное.
— Да как жа не верить, — смутился он, — верю, бабушка. Токма… сердце не даеть покою. Пока сам не увижу — не поверю и себе.
— Э-эх, — вздохнула Авдотья, перекрестилась, — усе так, милок. Усе так. Мужику не с чужих слов жить. Глянь сам, токма умей глаза держать открытыми, а душу — крепкай. А то и увидишь, да не поймешь.
Она подвинула ему лавку у окна, поставила крынку молока, кусок хлеба, и добавила, уже мягче:
— Да хучь ночуй тут, коли хошь. Из моева окошка усе ихнея видно — и двор, и сенцы. Да гляди без зла, Степа. Как Бог положить, так оно и будеть.
Долго ждать не пришлось. Катя вышла на улицу, как будто солнце само вытолкнуло ее из хаты — светлая, пригожая, с живыми глазами, в новой юбке, щеки румяные, походка легкая. Ни следа болезни, ни тени немочи. Присела на лавку под окном, сложила руки на коленях, и солнце тихо играло в ее волосах — золотом, будто смеялось. А она подставила ему лицо.
Степа, что сидел у бабкиного окна, будто обжегся — вскочил, едва не упал. Сердце ухнуло, затрепетало, как пойманная птица.
— Бабушка… да ить она… глянь же! И вправду! — прошептал он.
Авдотья только рукой махнула, сурово и насмешливо вместе:
— Погодь, дурень. Лизка — змея, рядом, не дасть слова молвить. Уж дождиси, как на двор выйдеть да уйдеть куды.
И точно — словно по знаку, из хаты вышла Лиза, осмотрелась по сторонам, перекинула на плечо коромысло и направилась к колодцу за водой.
— Чичас! — только и выдохнул Степан, и, не чуя под собой ног, рванул к двери.
Авдотья крикнула вдогонку, как оберег:
— Скажи сердцем, да не унижайси… не проси ничевой.
Он выскочил на двор, солнце ударило в глаза, воздух был густ от запаха весны, молодой земли, мокрого дерева. Катя подняла голову — и замерла.
Мгновение стояли друг против друга, молча, как два человека, которых разделило не расстояние, а судьба.
Катя, едва завидев его, побледнела, будто солнце с лица ее слетело. Поднялась с лавки торопливо, глянула по сторонам — нет ли кого, — и руки ее затряслись, когда она к груди их прижала.
— Степушка… — тихо выдохнула, будто имя его само не проходило сквозь горло. — Господя… ты ли енто?..
Он стоял перед ней, высокий, плечистый, но не тот, что прежде. Лицо, когда-то ясное и молодое, теперь пересекали неровные шрамы. Нога припадала — шаг неровный, тяжелый. И в том, как он стоял, было что-то тревожное: будто жизнь его уже не весна, а осень глубокая.
— Я, Катя, — глухо сказал он. — Пришел… ить видишь… сам не знаю пошто. Вчерась же был. Хотел увидеть тебе.
Катя опустила глаза, прикусила губу, вздохнула торопливо:
— Мать… мать велить мене за Семена идтить. Из соседнева села, знашь яво? У яво бати маслобойня, дом каменнай… грит, жить будем богато…
Голос ее дрожал, как у птицы, что прикидывается раненой, чтоб отвлечь от гнезда.
— А я… — она взглянула на него украдкой, на лицо в шрамах, на руку, что чуть дрожала, — я не хочу, Степушка, не хочу… да кто ж мене спрошает…
Он шагнул ближе, глаза его вспыхнули — болью, нежностью, обидой, всем сразу.
— Катя… — только и вымолвил.
Она отступила на шаг, будто испугалась не его, а того, что увидела в себе. И страх ее был не девичий, не от любви, а какой-то мелкий, холодный — страх перед бедностью, перед болью, перед уродством, что стояло перед ней в человеческом облике.
— Ты не сердиси, Степа, на мене, — сказала торопливо, заискивающе, — я… я ить так радая, што ты живой… правда радая, не сумлевайси, да токма жисть она, знашь, как есть… не мене решать… мамка моя как скажеть.
Он стоял перед нею, как под осенним дождем, беззащитный и молчаливый. Ветер чуть шевелил волосы у его висков, Катя отвела взгляд — словно сама боялась увидеть, каким стал ее Степа.
Он помолчал, будто собираясь с силами, и наконец, низко, глухо, но отчетливо спросил:
— Скажи, Катя… ты хошь со мной? Иль нет?
Она вздрогнула, будто от удара. Молчание затянулось — тяжелое, как камень.
Катя медленно подняла глаза. В них мелькнуло что-то — жалость, робость, растерянность — и тут же погасло.
— Степа… — произнесла она с трудом, — не губи ни себе, ни мене. Мы с тобой… разныя ужо. Ты — другой стал… и я, мабуть, тожеть. У мене мать, у ней надежда на мене. Я не смею супротив яе идтить. О богатстве она мечтаеть. Токма чрез мене… пойми, Степка.
Она говорила все тише, словно боялась собственных слов.
— Ты добрай… ладный… Бог с тобой… но я не могу, — шепнула и отвела глаза.
Татьяна Алимова