Сережка жил в том же доме, что и я, в квартире наискосок, и общей стены у нас не было. В отличие от Мишки, с которым была связь в виде трех оловянных солдатиков с каждой стороны на проволоке, просунутой сквозь дырку в деревянном брусе. Надо было дернуть три раза за проволоку, и Мишка через минуту появлялся на пороге; то же правило действовало и для меня. Хотя можно было запросто общаться и через стенку, просто говоря чуть громче обычного, но это же неинтересно.
Чтобы поиграть с Сережкой, надо было идти к нему вокруг всего дома и договариваться, где будем играть – у меня или у него дома. В этот день мы бесились у него. Его родителей не было дома, а бабушка делала что-то по хозяйству в другой комнате.
Наигравшись с солдатиками, а потом сломав в поединке пластмассовую шпагу, мы решили немного отдохнуть. Я сел на удобный стул с мягкой обивкой (у нас таких красивых стульев не было), а Сережка плюхнулся на заправленную высокую родительскую койку с большими пуховыми подушками, закинул руки за голову и начал качаться на мягкой сетке. На стене над кроватью висел ковер с оленем и ружье с патронташем. Обычное дело в деревне – все ходили на охоту, у всех были ружья. У моего бати тоже висело на стенке ружье ИЖ-«вертикалка» 12-го калибра, купленное когда-то в Туле в магазине.
Взгляд Сережки упал на ружье, висевшее на стенке. Это была двустволка-«горизонталка» 16-го калибра.
— Оба-на, — он подпрыгнул на кровати и снял ружье с гвоздя. В моем доме мне категорически нельзя было трогать оружие под страхом сурового наказания. К слову сказать, меня никогда сурово-то и не наказывали (один раз попало ремнем, и то ни за что, но это другая история). Сережка был на два года старше меня, учился уже в пятом классе, и, наверное, ему было можно, но я на всякий случай сказал:
— А твой батя ругаться не будет?
Сережка ухмыльнулся:
— Не ссы, ничё мне не будет, я уже стрелял из ружья! — и прицелился куда-то в окно. Изобразив выстрел, он сдвинул рычажок и переломил ружье. Потом начал покачивать его, как в кино про индейцев, которое мы недавно смотрели в клубе.
— Смори, чё умею! — Сережка, держа приклад, резким движением подкинул ствол вверх. Ствол встал на свое место, защелкнулся и…
Бабахнуло так, что я оглох. Сквозь звон в ушах, откуда-то издалека я слышал, как завопила бабушка Мария Яковлевна, а Сережка стоял посреди комнаты в облаке порохового дыма, удивленно осматривая оружие. В комнату ворвалась причитающая бабушка и набросилась на внука: ах ты, такой-сякой, что натворил, отец придет, ремня тебе всыплет по первое число!
— Я, наверное, домой пойду, — как-то чересчур спокойно сказал я, — уроки еще надо делать, да и вообще… поздно уже, — и встал со стула. Ноги были ватными и непослушными.
— Да, иди, конечно… — отрешенно промямлил Сережка.
…Через пару дней, когда страсти улеглись, а следы наказания у моего друга перестали болеть, я пришел к нему в гости. Он показал мне ножку стула, на котором я сидел в тот раз. Заряд крупной дроби прошел мимо моей ноги, проделал полукруглое отверстие в задней ножке стула, почти перебив ее, и ушел дальше в стену.
— Ну и рожа у тебя была, — хохотнул Сережка и дружески приобнял меня, — ну, честно скажи, обосрался, да?
Сережкин отец, татарин дядя Эдик, потом отремонтировал этот стул, но я старался больше на него не садиться. А Сережка остался моим лучшим другом детства.
