Немцы были загнаны в самый темный угол между деревянными сараями из старых досок, дочерна выгоревших на солнце. Колька высунул голову из уже пожухлой, но еще высокой картофельной ботвы, запустил в сторону сарая увесистый комок сухой земли и с криком «Хендехох!» плюхнулся обратно между грядками.
Я крепко сжал свой автомат, представлявший собой толстую хворостину, выпрыгнул из картофельных кустов и что есть мочи начал палить во врага: «Та-та-та-та-та-та!»
- Аааа, ложись! - заорал Колька, - Наступают, гады! Бдыыыщщщ!, - и изобразил громкий взрыв. Меня, естественно, ранило, и я перевернулся на спину, чтобы немного полежать и посмотреть, как высоко-высоко в синем небе среди перистых облаков беззвучно летел самолет, оставляя за собой быстро разбухающий бледный след…
Колька подполз ко мне, он был чумазый, что-то аппетитно жевал и в руке держал надкушенный пирожок, перепачканный землей. Тут же почувствовав приступ голода (с утра шлялся непонятно где, ничего не ел, а уже дело к вечеру), я выпросил у Кольки половину пирожка, и мы с удовольствием его слопали.
Немного подкрепившись, скрываясь в сухой августовской траве, мы подползли к стенке сарая. Там была дыра. Из нее веяло сыростью, прохладой и приключениями.
Думали мы не долго, и по очереди заползли в темный сарай. Тут оказалось много интересных вещей - разный инструмент, косы, пилы, лопаты и, среди прочего, небольшая кирка, которая мне сразу понравилась и оказалась в моих руках. Посреди сарая были аккуратно сложены мешки с цементом. По всей видимости, он лежал долго и поэтому затвердел и стал похож на камень. Колька вооружился большим молотком.
Ощутив в руках удобный инструмент, очень захотелось что-нибудь им сделать, например, ударить по мешку с цементом. Что и сделал Колька своим молотком. Мне понравился не только звук ломающегося цемента, но и пыль, которая брызнула из лопнувшего мешка. Она красиво заклубилась в лучах заходящего солнца, пробивающегося сквозь щели сарая. Я посмотрел на Кольку.
- Это немецкий склад. Его надо уничтожить! – сказал он и замахнулся молотком. И мы с упоением стали молотить своими орудиями по мешкам с цементом, разбивая его на мелкие кусочки. Мешки приятно лопались под ударами кирки, пыль стояла такая, что было трудно разглядеть Кольку, остервенело махавшего молотком. Нам было безумно весело, и мы так хохотали, что у меня даже заболел живот.
Когда на месте аккуратной стопки из мешков образовалась груда мусора из кусков твердого цемента и порванной бумаги, а мы стали чихать и кашлять от густой пыли, где-то снаружи послышался угрожающий трехэтажный мат и быстро приближающиеся шаги.
Ничего приятного это не предвещало, хотя было интересно послушать новые нехорошие слова, которыми можно было при случае блеснуть перед дружками. Побросав инструменты, мы кинулись вон из сарая, чуть не застряв в дыре, потому что оказались в ней одновременно с Колькой. Но нам очень не хотелось встретиться с обладателем голоса, грозящего нам чудовищными карами, и мы змеёй проползли между старыми досками и рванули в разные стороны во весь дух!
…Дома была жареная картошка с зеленью, выращенной на маленьком огороде. И кружка молока с деревенским хлебом. После ужина я в сотый раз разложил содержимое ранца и начал разглядывать и перебирать учебники и всякие интересные штуки, которые перекочевали туда из коробки «Подарок первокласснику». Завтра я пойду в школу. В первый класс. Но на этот раз спокойно обдумывать перспективу посещения школы не получалось – не давало покоя смутное чувство, что наша сегодняшняя войнушка с Колькой закончилась как-то неправильно.
Моя задница подгорала не зря. Совсем скоро во дворе послышались громкие голоса. Батя, выглянув в окно, негромко ругнулся: «Кого это еще чёрт несет?». В наступавших сумерках я различил три фигуры: отец Кольки тянул за руку покорно бредущего сына, и следом хромал громко ругающийся и жестикулирующий дед Илья (ветеран и инвалид войны). На пороге сначала возник заплаканный Колька с большим красным ухом, затем дядя Вова – его отец, потом дед Илья.
Разговор был тяжелым. Упираться смысла не было – я понял, что Колька выдал своего подельника с потрохами. Мне почему-то не стало жалко своего хныкающего приятеля, и не было обидно за его предательство, а вот над моими ушами нависала явная угроза.
Я публично признал все наши подвиги в сарае, и, опустив глаза в пол и шмыгая носом, выдавил: «Извините, пожалуйста, я больше так не буду!» Совместный консилиум из пострадавшей стороны, моих родителей и дяди Вовы закончился вердиктом: меня сегодня жестко не наказывать, так как завтра мне идти в первый класс (праздник, все-таки!). А вот с Колькой, по всей видимости, еще предстоял воспитательный процесс – он был младше меня на год и в школу завтра не шёл.
В конце концов, дед Илья немного оттаял и сказал, что претензий за испорченное имущество предъявлять не будет, хотя надо бы. И ушел в темноту последнего летнего вечера, сгорбившись, качая головой и сильно хромая… Колька куда-то испарился, дядя Вова с батей договорились о рыбалке на хариуса в выходные и ушел, тихонько прикрыв дверь, а мама с отцом провели со мной очень строгую беседу на тему «чужое трогать нельзя». Затем меня отправили спать, а батя, в сердцах махнув рукой, пошел курить на крыльцо.
А мне стало жалко дедушку Илью за то, что он так неуклюже ходит, а еще что он так аккуратно и заботливо сложил мешки с цементом, а мы их так безжалостно и радостно расколошматили. Стало жалко родителей, что им чуть не предъявили какую-то страшную претензию, стало жалко себя за то, что мне завтра идти в школу, а я ведь даже писать и читать не умею… и считать тоже (ну, до десяти только), и я немного и тихо поплакал и незаметно уснул…
А первого сентября под мелко накрапывающим дождиком меня повели в школу. Я топал в новеньких ботиночках, старательно обходя лужи, чувствуя за спиной тяжелый ранец, а в руках букет цветов, и думал, что жизнь моя сегодня точно изменилась, и я не знаю, хорошо это или плохо…
