Все главы здесь
Глава 77
…Любовь Петровна тем временем сидела у себя дома, за низким столиком, с бокалом белого вина — того самого, что она приберегла «для особого случая». И вот, похоже, он наступил. В глазах — усталость, но поверх нее скользила тень удовлетворения.
Женщина улыбалась и даже сама себе весело подмигивала, слушая негромкую музыку и неторопливо помешивая в бокале лед.
Вдруг раздался звонок в дверь. Она усмехнулась — почти хищно. Это мог быть только он.
Точно — то был Роман. Любовь Петровна больше никого не ждала, даже мужа, хотя тот звонил последний раз неделю назад и сообщил, что уезжает в какой-то поселок кого-то там оперировать и задержится дней на десять.
— Люба, не теряй меня, — сказал Валерий. — Это глушь. Связи там не будет.
Люба никогда не теряла своего мужа. Он частенько выезжал в горячие точки оперировать — на два-три месяца. Однажды его не было полгода, и никаких вестей. Тогда Любовь Петровна конечно заволновалась. Валеру она никогда не любила, но привязанность была — все же отец ее сына.
…Рома и Люба сразу же слились в страстном поцелуе. Затем Роман снял элегантный кожаный плащ, повесил на крючок, бросил быстрый взгляд на ее довольное лицо — и сразу насторожился.
— Судя по всему ты опять что-то выкинула, не посоветовавшись со мной.
— Да ничего особенного. Просто… слегка подправила справедливость.
Он поднял бровь:
— Подправила справедливость? Звучит так, будто ты богиня. Рассказывай.
Любовь Петровна села напротив, облокотилась на спинку кресла и, глотнув вина, сказала с ленцой, словно рассказывала анекдот:
— Да всего ничего. Перепутала одну буковку. И нет диплома у нашей девчушки. Ничего страшного, мелочь. Но ведь формально — документ испорчен. А ты же знаешь, Рома, в дипломах «исправленному верить» писать запрещено. Это же негласное правило. Да и если бы его не было, я бы не стала так поступать. Никаких ошибок в дипломах не предполагается. Так что придется ей еще подождать. Да я готова больше вообще эти курсы не проводить, лишь бы она без диплома осталась.
— Любаша, стоп! Но ведь она же заплатила и…
Любовь Петровна прервала его раскатистым смехом.
— Заплатила? В том то и дело, что нет. Олег хотел за нее платить. Но как ты себе это мыслишь? Чтобы я взяла деньги с родного сына? Тем более он мне незадолго до этого вот этот телефон подарил, — женщина повертела дорогущим аппаратом перед носом у любовника и рассмеялась коротко, сухо. — Так что никаких прав что-то требовать у них нет. Ни у Олега, ни тем более у этой прошмандовки. А я, если что…
Она вдруг сквасила гримасу и ноющим тоном продолжила:
— Олеженька, миленький! Ну ошиблась! День тяжелый был. Операции. Ну прости меня, сыночек. Я все исправлю.
— Да, сыграно безупречно. Браво! — Роман потянулся за бутылкой.
— Так я еще и слезу пущу, Рома. Ты ж меня знаешь.
— Смотрю я на тебя, Любава, и думаю: вот как в тебе уживаются врач от Бога и такая циничная бабенка?
Любовь Петровна раскатисто рассмеялась:
— Не путай, милый мой! То профессия, долг, клятва. А это сын! Ни за что не отдам его в руки этой проститутки. И ей жизнь подпорчу за то, что обманывает моего сына.
Роман медленно поставил бокал, не сводя с нее взгляда:
— Диплом она все равно получит. С точным именем, с печатью, как положено. Я уверен в этом. Ты забыла, что именно твой сын очень хотел, чтобы Надежда стала косметологом. Неужели ты думаешь, что он скажет: «Ну нет — так нет». Глупая ты, Любашка. Не будет так! Выпишешь ты ей диплом как миленькая. Да только теперь, Люба, ты выставила себя мелочной и злобной.
Любовь Петровна резко встала, подошла к окну, отдернула штору и обиженно протянула:
— Ну да, конечно. Опять я во всем виновата. А она — бедная, несчастная, с белыми крылышками.
Она обернулась, глаза ее блестели холодно:
— Посмотрим. Пока что я выигрываю.
— В чем? — спросил он, и в голосе его прозвучала усталость и насмешка. — Это не победа, Любаша. Это временная отсрочка. Только и всего.
Она допила вино до дна, медленно поставила бокал и прошептала сама себе:
— Зато красиво сыграно.
Роман сидел в кресле, откинувшись и глядя на нее с тем ленивым, чуть усталым интересом, который он обычно сохранял для чужих страстей.
— Ну и что ты хотела этим доказать? — спросил он, не повышая голоса, лишь с усмешкой подцепляя пальцем край салфетки. — Ошибочка в фамилии… Детский сад.
Любовь Петровна хмыкнула:
— Детский сад, говоришь? А по-моему, весьма изящно.
Роман подлил себе вина, глотнул и, не глядя на нее, сказал:
— Ты тратишь энергию на мелочи. Все равно получит свой диплом. Ну, чуть позже. Олег заставит тебя заказать бланк и выписать его. Кому от этого хуже?
Он говорил спокойно, с тем бездушным равнодушием, в котором не было ни осуждения, ни сочувствия. Просто констатация: пустяки, суета, лишние движения.
Любовь Петровна обидчиво вскинула подбородок:
— Мне нужно было поставить ее на место.
Он взял плащ, легко поцеловал ее в висок:
— Сегодня тороплюсь. Прости, не останусь.
Она почти равнодушно кивнула:
— Я, честно признаться, тоже измотана. До встречи, Рома.
За дверью стихли его шаги, а в кабинете остался запах табака и вина — и чувство неловкой, вязкой пустоты, в которой злорадство Любови Петровны постепенно выдохлось, оставив внутри неприятный осадок.
…Через несколько минут около дома сорок пять на Островского уже загудела сирена, во двор вкатилась машина с красным крестом.
Медики быстро, слаженно помогли Наде лечь на носилки. Мама с собранной наспех сумкой поехала вместе с ней.
Машина тронулась, Татьяна крепко держала дочь за руку:
— Все будет хорошо, доченька, — шептала, удерживая и ее, и собственную дрожь.
…Таня сидела на узкой кушетке приемного отделения. Белые стены дышали холодом, пахло чем-то неприятным, чем пахнет в любой больнице. До тошноты.
Где-то за дверью стоял глухой, тревожный шум — голоса, шаги, звук металла, крики.
Татьяна сидела неподвижно, как будто боялась пошевелиться — казалось, любое движение разрушит тонкую ткань ожидания.
На коленях у нее лежала Надина куртка. Таня не замечала, как медленно перебирает пальцами край ткани, словно в этом прикосновении можно было удержать дочь рядом.
Телефон лежал в кармане. Экран временами вспыхивал, как будто дышал вместе с ней.
— Позвонить?.. — подумала Таня вслух, и голос ее прозвучал хрипло, показался чужим.
Она представила Олега — наверное, он уже дома, в тепле, ничего не знает. Сидит, может быть, пьет чай, глядит в окно. Или в клинике? Делает экстренную операцию.
Сказать ему сейчас? Пусть приедет, пусть ждет рядом. Но пока он доедет…
Или уже подождать — пусть узнает, когда все будет позади, когда уже можно будет вздохнуть спокойно, когда можно будет просто сказать: «Мальчик или девочка. Вес такой-то, рост. Все хорошо!»
Она вынула телефон, пристально посмотрела на него.
За дверью раздался тихий женский вскрик — Таня вздрогнула, прижала куртку к груди.
«Господи, только бы все было хорошо…» — прошептала она и снова взглянула на телефон.
Палец коснулся кнопки и замер.
— Подожду, — сказала она тихо. — Пусть малыш сначала родится. Ну что я ему сейчас скажу? Сорву с места в ночь. Автобусы уже все ушли. Поедет на машине, кучу денег истратит. Первый автобус в шесть утра. Вот тогда и позвоню.
Она опустила голову, положила телефон рядом, и только теперь поняла, как сильно дрожат руки.
Секундная стрелка на огромных настенных часах шла ровно, бесстрастно, и в каждом щелчке было что-то мучительно долгожданное.
Экран телефона вдруг загорелся, и Таня увидела, что звонит Кирилл Андреевич. «Господи, я совсем забыла его предупредить».
Она схватила трубку.
— Кирюша, прости, я тут в роддоме, — заговорила она первая.
— Как… что… где… в каком? Я уже еду. А я пришел, и никого нет — ни тебя, ни Надюшки. Уже родила?
— Кирил, нет. Мы здесь часа два-три. А тянется как вечность.
Таня положила телефон на колени, глубоко вдохнула, стараясь успокоить дрожь в руках.
Минут через двадцать коридор роддома ожил гулкими шагами. Дверь распахнулась, и Кирилл Андреевич вошел в приемное: в глазах смесь волнения и сосредоточенности.
— Таня… — произнес он тихо, подходя ближе и обнимая ее. — Все будет хорошо.
Она подняла глаза и встретилась с его взглядом. В этот момент вокруг перестали существовать белые стены, запах антисептика, звуки шагов и разговоров. Был только он — рядом, крепкий, надежный, готовый поддержать ее и дочь в любой момент.
Он взял ее ладонь, прижал к губам:
— Все будет хорошо, моя хорошая. Я рядом.
Таня едва могла сдержать слезы. Внутри закипала тревога и одновременно облегчение. Наконец она выдохнула:
— Спасибо, Кирилл. Мне так нужно, чтобы ты был рядом. Наконец-то я не одна.
Он лишь кивнул, сжимая ее руку. Потом оглянулся на дверь в родильное, и в этом взгляде была готовность встретить все, что принесет им эта ночь — радость, страх и маленькое чудо, которое вот-вот появится на свет.
…Через несколько часов дверь родильного отделения медленно приоткрылась, и из-за нее выглянула молодая санитарка, с улыбкой, чуть напряженной, но радостной:
— Воронова?
Таня вскочила, кинулась к санитарке:
— Да, да…
— Могу сообщить хорошие новости, — сказала она, слегка поклонившись. — Все прошло успешно. Мальчик. Три с половиной килограмма, рост 55 сантиметров. Мама тоже здорова, — добавила она с легким облегчением.
Татьяна Алимова