Глава 13: Нежеланные гости
Тот звонок, как гром среди ясного неба, прозвучавший месяц назад, повис в квартире тяжелым, нерассеивающимся облаком. Только что обретенный, такой хрупкий покой был взорван изнутри постоянным, томительным ожиданием. Осознание того, что они приедут, отравляло каждый миг жизни семьи.
В доме воцарилась нервозность, похожая на предгрозовое напряжение. Аслан, хотя и принял дочь с внучкой всем сердцем, теперь снова хмурился, его лицо стало озабоченным и суровым. Он хорошо знал характер Хасана, его упрямство и железную волю. Он понимал, что те просто так не отступятся, и чувствовал на своих плечах груз ответственности за судьбу дочери и внучки. Мать Зухры, Зулейха, то и дело подходила к окну, бессознательно вглядываясь в улицу, как будто пытаясь заранее разглядеть приближающуюся опасность. А сама Зухра буквально не выпускала маленькую Лану из рук. Она носила ее по квартире, кормила, укачивала, и каждый раз, передавая ребенка на руки бабушке или сестре, чувствовала острую, щемящую тревогу, будто ее могли отнять сию же секунду.
За несколько дней до условленного срока Аслан собрал дома женщин. Его лицо было серьезным.
«Слушайте и запомните, — сказал он, глядя поочередно на жену, Аишу и Зухру. — Вести себя будем достойно. Мы не будем унижаться, но и сцен устраивать не станем. Мы должны показать, что мы — крепкая семья. Никаких слез, никаких истерик. Но и свою кровь, — он кивнул на спящую на руках у Зухры Лану, — мы не отдадим просто так. Я буду говорить с Хасаном. Мужчина с мужчиной. Попробую договориться о разумных условиях. О свиданиях, которые не будут травмировать ребенка».
И вот день настал. Они приехали, как и предполагалось, на большом черном внедорожнике, который гордо и неуместно припарковался у подъезда старой московской хрущевки. Первым вышел Хасан – тот самый, с властной осанкой и цепким, все оценивающим взглядом. За ним вышла его жена, Зарипат, ее лицо было привычно строгим и недовольным. И последним, нехотя, выбрался Мурад. Он выглядел неловко, растерянно, его плечи были ссутулены, и он упорно избегал смотреть в сторону Зухры и ребенка, будто надеясь стать невидимкой.
Войдя в квартиру, гости молча, с холодной формальностью поздоровались. Воздух в гостиной стал густым и тяжелым, словно его можно было резать ножом.
Изучение ребенка началось почти немедленно. Зарипат, не дожидаясь приглашений, сразу направилась к Зухре, которая, как страж, стояла посреди комнаты, прижимая к себе дочь.
«Ну-ка, дай посмотреть на нашу кровь», — без всяких церемоний произнесла она и почти оттеснила Зухру, чтобы получить лучший обзор. Она взяла Ланину ручку в свои жесткие, натруженные пальцы и начала внимательно, как товар на рынке, рассматривать девочку. «Носик... носик отцовский, — вынесла она вердикт. — И волосы... темные, наши. Наша кровь, сомнений нет. Хасан, посмотри».
Обращение с ребенком как с вещью, как с предметом, не имеющим чувств и права на собственное пространство, возмутило Зухру до глубины души. Она чувствовала, как по ее спине бегут мурашки от гнева и бессилия.
Хасан подошел ближе, бросил короткий взгляд на внучку и кивнул. Затем он перевел свой тяжелый взгляд на Аслана.
«Говорить будем прямо, — заявил он, опускаясь на стул без приглашения. — Ребенок должен знать своих. Должен расти в своей культуре, слышать свой язык, знать свои корни. Вы же здесь, в этой... каменной коробке, ее на московский лад испортите. Она должна бывать дома. Мы будем забирать ее. Сначала на выходные. Раз в месяц. Потом, глядишь, и почаще. Так будет правильно».
Аслан, сдерживаясь, ответил твердо:
«Хасан, ребенок мал. Она на грудном вскармливании. Разлучать их с матерью – жестоко и неразумно. Давайте будем благоразумны».
Тут Аслан обратился к Мураду, который молча сидел в углу, уставившись в пол.
«Мурад, а ты что скажешь? Это твоя дочь. Каково твое слово?»
Мурад медленно поднял на него глаза, потом перевел взгляд на Зухру и снова опустил его. Он пожал плечами, и в его движении была поразительная, убийственная апатия.
«Отец лучше знает, что делать, — пробормотал он глухо. — Так принято. Я доверяю его решению».
Его пассивность, его полное, абсолютное равнодушие к судьбе собственного ребенка стали для Зухры последним, окончательным приговором. В ее душе в тот миг умерло все – последние остатки сожаления, тепла, какой-то глупой, наивной надежды на то, что в нем еще есть что-то человеческое.
После долгих, тяжелых и напряженных дебатов, Аслану, ценой невероятных усилий, удалось достичь хрупкого, временного компромисса. Пока Лана на грудном вскармливании, родственники со стороны отца будут иметь право приезжать и навещать ее раз в месяц на один день, в Москве, в присутствии матери. Никаких ночевок, никаких поездок в аул. А когда ребенок окрепнет, он будет ездить в аул с матерью. Хасан нехотя согласился, но в его глазах читалось, что это лишь отсрочка, тактический маневр.
Гости, наконец, собрались уезжать. Прощание было таким же холодным и формальным, как и встреча. Мурад выходил последним. Переступая порог, он вдруг остановился и впервые за весь вечер посмотрел прямо на Зухру. Но в его взгляде не было ни любви, ни сожаления, ни даже простого человеческого интереса. В нем читалось лишь холодное, отстраненное любопытство. Его взгляд скользнул по ее фигуре, уже почти вернувшей добеременную форму, и он цинично, с легкой усмешкой бросил ей прямо в лицо:
«Быстро ты в форму пришла. Ничего, скоро опять замуж выскочишь, с таким-то ребенком на руках. Не засидишься».
Дверь закрылась за ним. Зухра стояла неподвижно, не в силах пошевелиться, чувствуя себя абсолютно опустошенной, униженной и раздавленной этим последним, таким мелким и таким подлым ударом. Она понимала, что битва только началась, и противник был безжалостен.
Глава 14: Первая поездка
Страх, поселившийся в сердце Зухры после того визита, был глубоким и всепоглощающим. Но когда подошел срок первой условленной встречи, противиться было бесполезно. Аслан, хоть и с сочувствием смотрел на дочь, был непреклонен.
«Зухра, мы должны ехать, — говорил он накануне вечером, глядя на ее бледное, испуганное лицо. — Мы договорились. Мы дали слово. Если мы его нарушим, они обвинят нас в плохой вере, в том, что мы хотим полностью отрезать ребенка от отцовской семьи. И тогда... тогда они приедут за ней по-серьезному. С ними, на их территории, по их правилам, нам не справиться. Этот визит – меньшее из зол. Мы должны его пережить».
Зухра понимала, что отец прав, но от этого не становилось легче. Она не хотела отдавать им свою дочь даже на несколько часов. Ей казалось, что одно их присутствие может осквернить чистоту ребенка.
Дорога в аул на следующий день стала для нее настоящей пыткой. Они ехали всей семьей, как и договорились: Аслан – за рулем, мать – на пассажирском сиденье, а Зухра с Ланой – на заднем. Всю долгую дорогу в машине царило гнетущее молчание, нарушаемое лишь шумом мотора и легким посапыванием спящей Ланы. Зухра не выпускала из рук дочь, прижимая теплый сверточек к груди, и ее сердце разрывалось от тревоги и предчувствия беды.
Встретили их в ауле с подчеркнутой, показной торжественностью, но атмосфера была фальшивой, натянутой, как струна. Стол ломился от яств, но есть никто не хотел. Зарипат, едва они переступили порог, снова, почти выхватив Лану из рук Зухры, унесла ее вглубь дома – показывать собравшимся родственникам. Зухра вынуждена была остаться в главной комнате, сидеть с женщинами на диване и пить горький, обжигающий чай, в то время как ее дочь находилась где-то там, в другой комнате, среди чужих, громко разговаривающих людей. Каждый смех, доносящийся оттуда, заставлял ее вздрагивать.
В какой-то момент Хасан, отпив чаю, кивнул Зухре.
«Пойдем, пройдемся, невестка. Новый сарай построил, овчарню. Покажу».
Это прозвучало как приказ. Аслан хотел было возразить, но Хасан жестом остановил его: «Мужчины потом поговорим. Пусть женщины отдохнут». Зухра, сжавшись внутри, покорно последовала за ним.
Они вышли во двор. Воздух был чистым и холодным. Хасан молча повел ее к дальнему углу участка, где стоял новый, еще пахнущий свежим деревом сарай. Оказавшись в тени высокого забора, вдали от посторонних глаз, он остановился и повернулся к ней. Маска гостеприимства мгновенно спала с его лица, обнажив холодную, жесткую сущность.
«Ты поступила как глупая, испорченная девочка, сбежав отсюда, — начал он тихим, но отчетливым голосом. — Ты опозорила моего сына перед всем аулом. Бросила его, как какую-то ветошь. Думала, в Москве спрячешься?»
Зухра молчала, глядя куда-то мимо него, чувствуя, как ноги становятся ватными.
«Но ребенок... ребенок искупает твою вину, — продолжал он, и его голос стал владным, похожим на шипение змеи. — Он будет расти здесь. Это его дом. Его земля. Его кровь здесь».
Он сделал шаг ближе, и Зухра инстинктивно отпрянула, наткнувшись спиной на холодные доски сарая.
«Но если бы ты была умнее... — его взгляд, тяжелый и оценивающий, медленно прополз по ее лицу, шее, груди. — Если бы вела себя смиренно, слушалась свекра... знала свое место... Может, и нашлись бы пути... чтобы ты видела ее чаще. Ты же молодая... красивая женщина... Скучаешь, наверное, по мужскому вниманию? По настоящему мужчине?»
Его голос стал густым, неприятным, в нем слышался скрытый, похотливый смысл, от которого у Зухры похолодело внутри и закружилась голова от ужаса и отвращения. Она поняла, о чем он намекает. Поняла с леденящей душу ясностью.
Она не сказала ни слова. Не в силах вынести его взгляд, она резко, молча отвернулась и быстрыми, спотыкающимися шагами почти побежала обратно к дому, оставив его стоять в тени сарая.
Все оставшееся время она не отпускала Лану от себя ни на шаг, держалась рядом с отцом и матерью, чувствуя на себе тяжелый, неотступный взгляд Хасана. Когда они, наконец, собрались уезжать, и машина тронулась, увозя их из этого ненавистного места, Зухра в последний раз обернулась и посмотрела в заднее стекло. Хасан стоял на пороге своего дома, опершись на косяк, и провожал их взглядом. И даже на этом расстоянии, в сгущающихся сумерках, она почувствовала его взгляд – тяжелый, владный, полный невысказанной угрозы и обещания продолжения. Она поняла, что следующая встреча с ним будет еще страшнее. Гораздо страшнее.