Глава 15: Разговор наедине
Прошло несколько месяцев. Лане было уже почти полгода. Жизнь в московской квартире потихоньку налаживалась, выстраиваясь в новое, тревожное, но все же подобие рутины. До следующего визита родни Мурада оставалось еще пару недель, и Зухра старалась выкинуть эти мысли из головы, целиком погрузившись в заботу о дочери. Но судьба распорядилась иначе.
Внезапно, среди ночи, у Ланы поднялась высокая температура. Сначала Зухра списала все на режущиеся зубки, но к утру у девочки начался сильный, лающий кашель, дышать ей стало тяжело, лицо побледнело. Вызванный врач скорой помощи, послушав ребенка, поставил безжалостный диагноз: острая пневмония. Ребенка немедленно госпитализировали в инфекционное отделение.
Неделя, проведенная в больничной палате, стала для Зухры новым витком ада. Она не отходила от дочери ни на шаг, держала ее за ручку, пока та спала под капельницей, и молилась всем богам, о которых когда-либо слышала. Именно в этой палате, у пластиковой кроватки с бледной, ослабленной дочерью, ее настиг звонок. На экране телефона горело имя «Зарипат».
Сердце Зухры упало. Она вышла в коридор, заставленный каталками, и, прислонившись к холодной стене, поднесла трубку к уху.
«Ну что, как внучка?» — раздался резкий, привычно недовольный голос свекрови.
Зухра, пытаясь держаться, коротко и сухо описала ситуацию: «У Ланы пневмония. Мы в больнице. Врачи делают все возможное».
На том конце провода повисла короткая, звенящая пауза, а затем раздался настоящий взрыв ярости.
«Что?! Пневмония?! В вашем проклятом, сыром городе! Это из-за вашего московского климата! Из-за вашей плохой, нерадивой опеки! Вы не можете нормально заботиться о ребенке! Немедленно везите ее сюда! У нас горный воздух, он целебный! Она сразу поправится! Я требую!»
Зухра, измученная бессонными ночами, страхом за дочь и собственным бессилием, не выдержала.
«Она в больнице, под капельницей! Вы с ума сошли?! Я никуда ее не повезу!» — почти крикнула она в трубку, не думая о последствиях.
«Ты смеешь со мной так разговаривать?! Ты…» — но Зухра уже резко положила трубку, вся дрожа от гнева и отчаяния.
Когда Лану, наконец, выписали – слабую, похудевшую, но миновавшую кризис, – Зухра привезла ее домой. И тут, глядя на спящую дочь, ее осенило. Она должна поехать. Одна. Она должна лично, глядя им в глаза, доказать, что дочь в безопасности, что она, Зухра, хорошая мать, и положить конец этим бесконечным упрекам и требованиям. Она должна отстоять свои права раз и навсегда, пока у нее есть на это силы.
Родители отговаривали ее. Аслан хмурился, его лицо выражало глубокую озабоченность: «Ехать одной – неразумно. Опасность. Подожди, я смогу освободиться через неделю, поедем вместе».
«Нет, папа, – твердо, с неожиданной для самой себя решимостью сказала Зухра. – Я должна сделать это сейчас. Пока у меня есть силы и пока Лана более-менее окрепла. Я должна посмотреть им в глаза и сказать все, что я думаю. Один раз, чтобы они отстали. Я поеду одна. Я сниму квартиру в райцентре, не в ауле. Приглашу их туда. Все будет под контролем».
Ее решение было непреклонным. В нем была отчаянная смесь храбрости и наивной веры в то, что она сможет достучаться до их разума, апеллируя к логике и демонстрируя здоровье ребенка.
Она сняла на сутки маленькую, неуютную квартирку на окраине райцентра, ближайшего к аулу. Комнатка с пропахшим старым диваном, старая кухня с жирными обоями и вид из окна на ржавые гаражи. Она сообщила адрес Зарипат, вежливо, но холодно пригласив их приехать туда на следующий день, чтобы они могли воочию убедиться, что Лана здорова и в полной безопасности.
Наступил день «визита». Зухра нервно ходила по комнате, укачивая на руках Лану. Внезапно раздался резкий, нетерпеливый звонок в дверь. Она вздрогнула, подошла и посмотрела в глазок. За дверью стоял один Хасан.
Сжимая в одной руке сумку с детскими вещами, а другой прижимая к себе Лану, она с трудом повернула скрипучую ручку и открыла дверь.
«Зарипат нездоровится, – отрывисто бросил он, переступая порог без приглашения. Его взгляд скользнул по ней, быстрый, как удар змеи, и оценивающий. – А Мурад на работе. Я один приехал. Посмотреть на внучку».
Его присутствие, его крупная, плотная фигура, казалось, заполнила все крошечное, убогое пространство квартиры. Воздух стал густым и спертым, дышать стало нечем. Он прошел в комнату, снял куртку и бросил ее на единственный стул с таким видом, будто был здесь полноправным хозяином.
«Ну, давай сюда мою кровь», – сказал он, протягивая руки, как за обещанной данью.
Сердце Зухры бешено заколотилось, предупреждая об опасности. Она нехотя, медленно передала ему Лану. Он покрутил девочку в своих больших, грубых руках, пару раз неуклюже потрогал ее за щеку толстыми пальцами, пробормотал с деланной нежностью: «Выглядит живой. Поправилась, значит, вроде». И почти сразу же, словно выполнив неприятную формальность, вернул ее Зухре.
Затем он повернулся к ней. Его лицо было спокойным, но в глубоко посаженных глазах горел тот самый знакомый, опасный огонек, который она запомнила с прошлой встречи.
«Вот видишь, какая она слабая, болезненная без своего настоящего дома, – начал он, делая медленный, наступающий шаг к ней. – Болеет тут у вас, в этой сырости. Ты хочешь, чтобы она жила с тобой? Чтобы вы обе остались здесь, в этой дыре?»
Зухра, прижимая к себе Лану, как щит, молча кивнула, чувствуя, как по спине бегут ледяные мурашки, а ноги становятся ватными.
«Так давай договоримся, – его голос стал тише, интимнее, отчего стало еще страшнее. Он приблизился вплотную, и она почувствовала запах дорогого одеколона, смешанный с легким, но отчетливым перегаром. – Давай договоримся, как взрослые, понимающие люди. Ты будешь мне... доброй, послушной дочерью. А я буду твоим... заботливым, внимательным отцом. И мы найдем общий язык. Мы вместе решим, что будет лучше для девочки. Я могу быть очень щедр и снисходителен к тем, кто меня уважает и слушается». Он заставил положить ребенка в коляску.
Его рука тяжело поднялась и легла ей на плечо. Пальцы сжались, твердые и властные, словно клещи.
«Нет!» – вырвалось у Зухры, и она попыталась отступить, вырваться. Но он был сильнее, намного сильнее. Он резко, с применением силы, прижал ее к стене, задев плечом хлипкую полку, с которой с грохотом упала какая-то стеклянная безделушка. Его другая рука грубо, почти с силой зажала ей рот, заглушив начинающийся крик.
«Тише, – прошипел он ей в ухо, его дыхание обжигало кожу. – Не пугай ребенка. Веди себя тихо».
И она замерла, парализованная. Ее взгляд упал на Лану. Девочка, испуганная грохотом и резкими движениями, расплакалась. И этот тихий, беспомощный, испуганный плач ее ребенка парализовал Зухру сильнее, чем любая физическая сила. Она не могла кричать, не могла активно бороться, не могла напугать дочь еще больше, не могла подвергнуть ее риску.
Он воспользовался ее параличом, ее абсолютной беззащитностью в этот миг. Все произошло быстро, грубо, унизительно и цинично. Он не смотрел ей в глаза. Его дыхание было тяжелым и частым. Она не кричала. Она просто лежала и смотрела в потолок с осыпавшимися обоями, а внутри у нее что-то окончательно и бесповоротно умирало, превращалось в пепел. Она ушла в себя, в глухую, немую, черную пустоту, стараясь не чувствовать, не осознавать происходящего, отключив все мысли. Единственной реальностью, пробивающейся сквозь этот морок, был тихий, прерывистый плач Ланы.
Когда он, наконец, отпустил ее, он отошел, поправил смятый пиджак и отряхнул рукав с видом человека, завершившего неприятную, но необходимую работу. Его лицо снова стало спокойным и деловым. Он посмотрел на нее, лежащую на холодном линолеуме, прикрывающуюся растерзанными лоскутьями одежды.
«Если ты кому-нибудь, – он говорил тихо, медленно и очень четко, словно диктуя условия кабального контракта, – хоть одно слово, полслова скажешь об этом, я найду тебя. И убью. Мать-одиночку, которая свела счеты с жизнью из-за тоски и депрессии? Кто усомнится? А потом мы заберем дочку. Навсегда. У нас есть все права, все рычаги. Так что ты теперь молчишь. Молчишь и делаешь, что я скажу. Когда я скажу. Поняла? Ты теперь моя. Моя вещь. Не забывай этого».
Он повернулся и, не оглядываясь, вышел из квартиры. Дверь закрылась с тихим, но оглушительно-финальным щелчком. Зухра лежала на холодном, грязном линолеуме, не в силах пошевелиться, не чувствуя своего тела. Рядом, на сдвинутом с места одеяле, надрывно плакала ее дочь. Она с трудом подползла к ней, взяла на руки, прижала к своему израненному, оскверненному телу. И тихо, беззвучно зарыдала, заглушая рыдания в собственную ладонь, чтобы не испугать Лану еще сильнее. Она понимала, что только что подписала себе пожизненный приговор. Ее молчание стало ее новой, самой прочной тюрьмой.
Глава 16: Семь дней ада
Она не могла уехать сразу. Лана была еще слишком слаба после перенесенной пневмонии и только что пережитого ужаса для долгой, изматывающей дороги обратно в Москву. И эти семь дней, которые ей пришлось провести в этой убогой, чужой съемной квартире, стали для Зухры настоящим адом на земле. Адом, из которого не было видимого выхода, где каждую минуту ее окружали страх, горечь и унижение.
Она превратилась в пленницу в самом полном смысле этого слова. Не в том, что дверь была заперта на ключ снаружи, а в том, что ее воля, ее дух, ее сама сущность были сломлены, растоптаны и закованы в тяжеленные, невидимые цепи страха и безысходности. Хасан приезжал каждый вечер, как хозяин, навещающий свою собственность. Он привозил пакеты с едой – фрукты, лепешки, жареное мясо – и отдавал приказания тоном, не терпящим возражений. «Убери здесь». «Приготовь мне чай». «Разогрей еду». А затем, после короткого, тягостного ужина, он требовал свою «плату». Она стала его вещью, молчаливой, покорной игрушкой, не имеющей права на собственное «я», на свои чувства, на свое тело.
Она научилась существовать как автомат, как биоробот, запрограммированный на выполнение базовых функций. Механически кормила Лану, меняла ей подгузники, убиралась в комнате. А когда он приходил, она просто отключала сознание. Она уходила глубоко в себя, в самые потаенные, глухие и темные чертоги своего разума, пока это происходило. Она мысленно повторяла статьи из учебника по уголовному праву, которые начала читать еще в Москве, готовясь к учебе в колледже. Она думала о составах преступлений, о доказательствах, о сроках наказания, о тонкостях процессуального кодекса. Она представляла себе зал суда, строгое лицо судьи, весомость доказательств. Что угодно, только не холодное, властное прикосновение его рук, не его тяжелое, спертое дыхание у самого уха, не въевшийся в кожу и в память запах его дорогого одеколона, смешанный с табаком и перегаром.
Единственным лучом, единственным якорем, что удерживал ее от того, чтобы сломаться окончательно, от того, чтобы просто открыть окно и шагнуть вниз, в небытие, – была Лана. Мысль о том, что ее дочь останется одна, совершенно беззащитная, в лапах этих людей, что они заберут ее, и она будет расти среди них с мыслью, что мама ее бросила, покончила с собой, – эта мысль была сильнее любого страха, сильнее отвращения, сильнее физической боли и душевной пустоты. Это была единственная тонкая, но неразрывная ниточка, все еще связывающая ее с жизнью, с реальностью, с необходимостью бороться.
Наконец, через семь вечных дней, она решила, что Лана достаточно окрепла для дороги. Не предупреждая никого, не дожидаясь следующего визита Хасана, она быстро и молча собрала свои жалкие пожитки в ту же сумку, взяла дочь на руки и, оглядевшись по сторонам, вышла из квартиры и направилась прямиком на автовокзал. Вся дорога до Москвы ей казалось, что из-за каждого поворота, из-за каждой обгоняющей их машины сейчас появится тот самый черный внедорожник и перережет им путь. Она вжималась в сиденье маршрутки, закрывала глаза и, прижимая к груди Лану, беззвучно молилась, чтобы это поскорее закончилось, чтобы они смогли добраться до дома.
Дома, переступив порог родной квартиры, она натянула на себя плотную, непробиваемую маску нормальности. На встревоженные вопросы родителей: «Ну как? Как прошло? Все хорошо?» – она бурчала что-то невнятное, отводя взгляд: «Все нормально. Девочка поправилась. Они видели, что все в порядке. Должны отстать». Она не могла говорить об этом. Не могла даже начать. Слова, которые могли бы описать ее позор и боль, застревали в горле огромным, леденящим душу комом, грозя прорваться наружу рыданиями или криком.
Она стала запираться в ванной и часами стоять под душем, включая воду настолько горячую, насколько могла вытерпеть ее кожа. Она терла себя жесткой мочалкой до красноты, до боли, пытаясь смыть с себя ощущение его грязных, оскверняющих прикосновений, этот въевшийся, как клеймо, запах, который, казалось, преследовал ее повсюду. Она почти не могла нормально есть – кусок хлеба или ложка супа не лезли в горло, вызывая тошноту. Она не могла спать – кошмары, в которых его фигура нависала над ней, будили ее по ночам, залитую холодным, липким потом. Однажды вечером отец, желая ее утешить, положил ей руку на плечо, и она вздрогнула и отшатнулась с таким диким, животным страхом в глазах, что он отступил, потрясенный и не понимая, что происходит.
Единственным спасением, единственной прочной стеной, за которую она могла спрятаться, стала учеба. Она с головой, с отчаянной решимостью ушла в занятия на заочном отделении юридического колледжа. Параграфы Уголовного кодекса РФ, статьи о преступлениях против половой неприкосновенности, против жизни и здоровья, о превышении должностных полномочий, о шантаже и угрозах – все это стало для нее не просто сухим теоретическим текстом, а ее молитвой, ее единственной отдушиной, ее способом сохранить рассудок. Закон теперь был для нее не просто будущей профессией, не абстрактным понятием. Он был щитом, за которым она пыталась спрятать свою искалеченную, израненную душу, и одновременно – оружием, о котором она пока только мечтала, но которое уже начинало медленно, исподволь формироваться в ее сознании, как единственный возможный ответ на творимое беззаконие.
Однажды ночью она снова проснулась от кошмара, вся в холодном поту, с беззвучным криком, застрявшим в пересохшем горле. Она включила свет, села на кровати, дрожа крупной дрожью. Ее взгляд, блуждающий по комнате, упал на толстый учебник по уголовному праву, лежавший на тумбочке. Она взяла его, тяжелый и прохладный, и почти машинально открыла на знакомой, почти выученной наизусть странице – статья 131. Изнасилование.
Она положила ладонь на гладкую, холодную бумагу и вдруг, совершенно неожиданно для себя, почувствовала не привычный приступ паники, тошноты и отвращения, а странное, холодное, почти металлическое спокойствие. В ее глазах, впервые за многие месяцы унижений, страха и отчаяния, загорелся не слеза, а маленький, но упорный огонек. Не надежды на счастливое будущее, а огонек мести. Тихой, выверенной, законной и беспощадной мести.
Она тихо, почти беззвучно, прошептала в ночную тишину комнаты, глядя на спящую в своей кроватке Лану: «Нет. Так не будет. Я не вещь. Я не жертва. Я... я буду искать способ. Найду его. Обязательно найду».
И в этот самый момент ее взгляд, скользнув по комнате, упал на смартфон, лежавший рядом с учебником. И простая, страшная, невероятно рискованная, но единственно возможная идея начала медленно, как ядовитый, но прекрасный цветок, распускаться в ее израненном, но не сломленном окончательно сознании. Диктофон. Возможно, скрытая камера. Доказательства. Она не знала, сработает ли это, хватит ли у нее духа и хладнокровия на такую игру, удастся ли его обмануть, этого опасного и подозрительного человека. Но это был шанс. Первый и, возможно, последний. И она уже не могла, не имела права его упустить.