Вероника не хотела идти. Правда, не хотела. Приглашение в ресторан звучало, как издевательство. О каком ресторане речь? Какие сейчас, к черту рестораны? Пир во время чумы, не иначе.
— Сходи, доченька, ну что ты, в самом деле? Подружка ведь. Поешь по-человечески.
Мама. Вечная, совсем невечная мама наивно полагала, что это – нормально. Она приказала себе относиться ко всему нормально: к диким очередям. К непонятным событиям в стране, будто накануне конца света. К несправедливости и развалу. «Поешь по-человечески» стали ее основным девизом. Пусть весь мир падает в тартар, но поесть по-человечески – святое.
Пришла. Наряжалась на вечер старательно. Попросить какое-нибудь платье у подруги – стыдно. И вообще, стыдно было у нее просить. Плата в виде продуктов – не в счет. Продукты Вероника брала и не краснела. Пока работала репетиром у Нины – не краснела. Теперь, оглянувшись назад – стеснялась это даже вспоминать. Подруга же…
Мама посоветовала черное платье. Простое трикотажное черное платье. Раньше мама его надевала на праздничные вечера, украсив очередным ажурным воротничком. Платье покупали лет пятнадцать назад, в Прибалтике. Качество идеальное. Фасон, правда, немножко подкачал. Волан был тут ни к чему. Мама решительно отпорола его, обработала оверлоком и повесила на плечики. Классика.
— Высокая прическа будет идеально смотреться, — мама открыла деревянную шкатулку, вынула нитку фальшивого жемчуга, очень прилично сделанного, кстати.
Туфельки искали по всему бараку. Подходящих туфелек не было нигде. Зато на рынке, за какой-то год выросшем в три раза, подходящие случаю шпильки нашлись. Мама взяла их под запись у знакомой продавщицы. Мамина порядочность победила – ей поверили.
Вероника досадовала: из-за какого-то вечера влезать в долги?
— Не мели ерунды! Ты молодая девушка. Тебе эти туфельки необходимы! Считай – подарок! – мама была решительна и строга.
И вот – картина маслом – Вероника в коктейльном платье, «а ля Шанель», с ниткой жемчуга на шее, на шпильках, с волосами, убранными в высокую прическу. Как Золушка. Только в коктейльном платье, ничего особенного, ничем не выделяющемся, приличном платье, ловко облегающим неплохую, ладную фигурку. Ноги не такие длинные, как у Нины, но стройные, хорошенькие. И сама Вероника – хорошенькая. Чудо и прелесть. И в пир, и в мир – готова.
Дело за подарком для подруги не стало. Книга Достоевского, издания 1913 года, от Сытина, уникальный экземпляр, бесценная вещь, но по нынешним временам, пока бесполезная. В Питере это понимают, здесь – нет. Книги стали интерьерным украшением, увы. Вероника никогда бы не подарила эту книгу Нинке, но мать настояла, настояла жестко:
— Там соберутся знающие люди. Оценят твой статус. Кто знает, может, Ниночка поспособствует твоему продвижению…
— Мама, перестань!
— Ну не гладиолусы же дарить? Ты же знаешь Крепашовых! Пусть, пусть…
В зале играла живая музыка. Стол ломился от закусок. Присутствующие были неожиданно немолоды, и непонятно, кто и кому устроил этот праздник? Толстые дяденьки из управления, дородные тетеньки из бывших коллег Крепашовых. Юных ровесников именинницы немного – все сгруппировались около, в рядок, скромненько и понурясь. Скукота и преснота. Золотая молодежь желала кутить, а не выслушивать здравницы Нинкиной мамаше. Нинкина мамаша умело держала себя в руках и повелительно (как раньше) кивала объявляющим тост. «Самого» в зале не было – в Питере работа. Негласно – другая жизнь. От этого практически всех распирало, все напряженно ждали, когда Нинкина мама перепьет, расплачется, размажет тушь по щекам, устроит истерику и повесится на люстре. Все краснели от выпитого, разбухали от сожранного и… не уходили. Гиены, так их растак.
Вероника была замечена. Она чмокнула несчастную Нинкину маму в щеку. Чмокнула Нинку. Поздравила ее от души и вручила подарок, аккуратно и со вкусом упакованный. Нинка небрежно зашвырнула подарок в общую кучу и постучала ладошкой по стулу, с которого только что согнала какую-то матрону.
Вероника села.
— А что у тебя там? – Нинкина мама покосилась на книгу.
— Сытин, — коротко ответила Вероника.
— Сытин? – в глазах Нинкиной мамы блеснули слезы, — ой, Верочка моя, она – святая. Помнит, как я хотела Сытина! Как она, Вероничка? Здорова?
Снизошла до здоровья Верочки, бывшей своей соседки. То ли еще будет. Лет через пять «Верочка» будет ей передачки в районную психушку возить и хоронить за свой счет…
— Знакомьтесь, господа, Вероника Баринова, дочь моей… соседки. С Ниночкой дружит!
Вероника кивнула и мысленно с «Сытиным» попрощалась, книга великого писателя, с ятями напечатанная, пропала безнадежно и окончательно. Мама совершила дурацкий поступок.
— Выглядишь отпадно, — заметила Нина, — смотри, наши челы об тебя все зенки сломали.
«Челы», четверо молодых людей в фирме, разглядывали Веронику с любопытством Дуремара, разглядывающего любимых своих пиявок. Отпрыски, значит. Цвет нации, значит. Веронике было противно. Ни платье, ни фигура, ни жемчуг не сделали ее своей среди этой «сливочной» верхушки. Особенно жемчуг. Некоторые из юношей улыбались гаденькими улыбками. Девушки же смотрели на Веронику с презрением принцесс. Нинка фыркнула:
— Готовы сдохнуть от зависти. Ты их умыла, Вероника. Начисто. Коряги, блин. Может, свалим отсюда? Все уже нажрались, неинтересно. Маманя сейчас сопли размазывать начнет. Кондиция.
Смылись незаметно. Один из членов золотой молодежи, Эдуард, красивый и манерный, повертев ключами, предложил прокатиться до загородной турбазы. Лето. Озеро. Ночной бар. Веселуха. Все мальчики согласились. Нинка – тоже. Потянула за собой и Веронику.
— Не бойся. Прикольный барчик, оттопыримся.
Остальные девочки, не меняя выражение обиженных принцесс, сухо попрощавшись, ушли.
— Коряги, — крикнула им вслед Нина.
Иномарки были редкостью. Вероника боялась. Нина подбадривала. Втиснулись всей компанией, врубили музыку и помчались по вечернему шоссе. В баре, сиявшем огнями, танцевали до упаду. Вероника пила коктейль «отвертку», водку с апельсиновым соком, и быстро пьянела. Потому что не поела, как мама приказала. Ни крошки. Но громкая музыка завораживала и манила к безумствам.
Нинка, невозможно красивая и невозможно пьяная, кружилась в свете софитов и была органична, словно с рождения кружила в этом свете.
— Нинка, ты ведь звезда! – Вероника перекрикивала музыку, — ты обязательно станешь моделью!
Эдуард обнимал Веронику за талию. От него пахло дорогим парфюмом. Веронике было приятно и весело. Ведь когда тебя обнимают манерные красавчики, это всегда приятно и весело.
— Ты такая миленькая, такая маленькая, такая крошка, — бормотал ей на ухо Эдуард, прижимая Веронику к себе.
А у нее кружилась голова. Боже, ну почему она так напилась?
Она не помнила, как очутилась на улице. Помнила, что ночной воздух был свеж, а трава – сырая. Веронику волокли куда-то, хихикали противно, и шумно дышали. Вероника лениво сопротивлялась и лениво соображала, что ее чем-то напоили, что с ней сейчас будут делать страшные и непотребные вещи. Что ноги босы. Что все это ужасно и стыдно. И страшно. Но ей наплевать, пусть делают, делают что хотят, и оставят ее в покое, на травке, спать… Голова разламывается…
И тут – взрыв в мозгу.
— Быстро отпустили ее, с…! Я что сказала? Не догоняете?
Нинкин голос.
— Да чего ты, в самом деле? Подумаешь? Ш….а дешевая, с нее не убудет. Сама же нам ее подкинула, сама же теперь отбрехиваешься?
Эдуард. Который – манерный красавчик.
— Я сейчас Лешку позову, он тебе хрен оторвет.
Нина сказала это спокойным тоном. Но ей поверили, потому что Веронику обрушили, как куль с мукой.
— Идиотка, блин. Че тогда…
— Ниче, валите. Лешка недалеко. Лешка за меня вам пасти порвет.
Нина приподняла Веронику. Отвела волосы со лба.
— Ты как?
— Кто такой Лешка? – Вероника с трудом разлепила спекшиеся губы.
— Вышибала местный. Идти можешь?
Туфли так и не нашли. Жемчуг – тоже. Нинка умыла лицо Вероники в озере, взяла в баре бутылку минералки и призвала шкафоподобного Лешу на помощь.
— Девушку надо отвезти. Перебрала с непривычки. Бывает.
Девушку отпоили в машине Леши. Несколько раз останавливались – Веронику тошнило и рвало. Нинка сама позвонила в дверь квартиры Вероники.
— Тетя Вера, Вероничка не виновата, это я насела на нее с тостами. Вроде легонькое винишко – а вот… Не ругайте ее, пожалуйста.
***
Лешка-вышибала потом здоровался с Вероникой лет семь, пока его не убили где-то в лесу. Группа золотой молодежи, промышлявшая насилием и издевательством над юными дурами, благополучно избежала уголовного наказания. Уголовного – избежала. Божьего – нет. Сгинули в круговерти девяностых. Кто-то спился. Кто-то умер от передоза. Эдуард сгнил живьем от какого-то «крокодила». Золотые детки, блин…
Нинка уехала и пропала. Вероника ничего о ней не слышала. Да и слышать не хотела. Противно было. Врезались в память слова Эдуарда:
— Сама же ее нам подкинула, а теперь отбрехиваешься?
За что? Почему? Как?
Никто Веронике ответ не дал. Позже мама, по доброте и простоте своей выхаживающая Нинкину маму, вскользь как-то обронила:
— Бросила ведь Светку Нина. Укатила замуж в Америку. Бросила мать одну. Муж бросил, и она бросила. Разве так можно?
***
А теперь, спустя столько лет, вот эта фотография, где Нина в профиль. И родинка – звездочка… Кто эта девушка? Откуда она и где живет? Может, дочка Нины? Бывает же такое, правда? Если бы знать наверняка, если бы разыскать эту девушку. Спросить. А вдруг – точно, а? Просто узнать адрес. Сейчас человека найти – не проблема. Даже в Америке. Просто позвонить. Поговорить. Простить ее. Ну, хотя бы сказать, что простила…
Анна Лебедева