Если бы жизнь спрашивала разрешения, Люся наверняка бы многое запретила. Не разрешила бы отцу своего ребёнка умирать молодым за две недели до родов. Не позволила бы матери сбежать в город в поисках призрачного женского счастья, бросив дочь на попечение бабушки. А уж бабушкину вицу, больно хлеставшую по спине за малейшую провинность, и вовсе бы сожгла.
Но жизнь не спрашивает. Она просто идёт своим чередом. Вот и Люсе уже 22, она всё в том же посёлке, живет с бабушкой, работает почтальоном, разнося письма и пенсии по своему посёлку и двум окрестным деревням. От матери — тишина, та, уехав на Север, будто растворилась в холодных туманах.
— Выходи за него, и всё обсуждению не подлежит! — бабушка стукнула костяшками пальцев по столу, глядя на испуганную внучку. — После меня ты одна останешься, как шантрапа. А он хоть и пьющий, но свой, домовитый.
Боязнь ослушаться была впитана с детства. Брак оказался кошмаром, растянувшимся на три года, где главным аргументом в семейных спорах были пудовые кулаки пьяного мужа. Сын родился тихим и пугливым. Спасаясь, Люся бежала от него, «роняя тапки», прижимая к груди своего мальчика.
Случайное знакомство в интернете с Михаилом стало глотком чистого воздуха. Он был из города, что в ста километрах отсюда, и его первая жена, как он признался, не хотела детей и меняла любовников, как перчатки.
— Как ты терпел это десять лет? — удивлялась Люся, глядя в его добрые усталые глаза.
— Не знал, что бывает иначе, — честно ответил он.
Он переехал к ней, к всеобщему удивлению подруг. Рядом с ним, статным и городским, Люся чувствовала себя серой мышкой. Но Михаил только смеялся:
— Ты мне не внешностью дорога. Ты мне дом подарила. Настоящий.
Она окружила его такой заботой и тишиной, о которых он только мечтал. Они узнали, что такое семья без криков и измен. Но их счастье было хрупким, как первый лед. Михаил скоропостижно скончался, оставив Люсю одну с двумя детьми — сыном и крошечной дочкой на руках. Год прошел в печали, в постоянной борьбе за то, чтобы просто встать с кровати ради детей.
И тут протянулась рука помощи. Брат покойного мужа, Геннадий, вместе с матерью жил в своей областной квартире. Свекровь, женщина ещё не старая, уговаривала Люсю:
— Люсенька, родная, переезжайте к нам! Квартира большая, четыре комнаты, места всем хватит. А твой дом сдашь, он в хорошем месте. Мы с Геной поможем! Разреши мне, наконец, внучку свою поносить на руках, я её ещё ни разу не видела!
Сердце, изголодавшееся по поддержке, дрогнуло. Люся с детьми переехала в город.
Первое время всё было хорошо, почти идиллически. Дядя Гена, 29-летний здоровяк, дурачился с детьми, показывая «козу». Свекровь встречала старшего из школы и гуляла с коляской, пока Люся драила полы во всей просторной квартире. Но иллюзии развеялись быстро.
Гена стал часто возвращаться домой «под мухой». Несколько раз ему было так плохо с похмелья, что Люсе приходилось за ним ухаживать.
— Люсь… — сипло позвал он как-то утром, лежа пластом. — Дай тысячную, а? До зарплаты.
— Ты же работаешь, Гена. У тебя своих денег нет?
— Да все куда-то ушли… Дай, а? Ты же не оскудеешь.
Она давала. А ещё она одна покупала продукты, на которые с аппетитом налегали и Гена, и свекровь. У Люси был неплохой доход: пенсия по потере кормильца, детские пособия и аренда бабушкиного дома.
В один из вечеров, пахнущий перегаром, Гена разоткровенничался:
— Меня не любят и не ценят бабы! — с пафосом декламировал он, развалившись на стуле. — Тридцать штук было! И ни одна не задержалась! А вот сейчас… есть у меня одна. Мы с ней в обед на её работе встречаемся, над муженьком её рогатым ржём!
Люсе было противно слушать. Но настоящий ужас накатил, когда она случайно узнала, о ком идёт речь. Это была жена его же брата, другого, не Михаила. Выходило, он клянчил у неё, вдовы брата, деньги на утехи с замужней женщиной.
Когда в следующий раз Гена протянул руку, Люся твёрдо отказала:
— Хватит. Больше ни копейки не получишь. Не намерена я на деньги своих детей твоих шалав финансировать.
Маска доброго дяди Гены упала в тот же миг. Его лицо исказила злоба.
***
Тишина в большой квартире взорвалась. Гена, больше не сдерживаясь, начал настоящую травлю.
— Убирайся к себе в колхоз, деревенская лохушка! — орал он, с силой хлопая дверью. — И своих выродков забери! Хорошо я тебя, дурную, на деньги разводил!
Матерные слова летели, как осколки, раня детей. Свекровь лишь жалобно шептала:
— Геночка, успокойся, прошу тебя…
Но сама боялась сына как огня.
Люся, прижимая к себе перепуганных детей, понимала — жить тут больше нельзя. Она металась между поисками съёмного жилья (дорогого и редко пускающего с детьми) и мыслями вернуться в свой посёлок, где в доме ещё жили квартиранты. Силы были на исходе, горечь и усталость подтачивали изнутри.
Однажды, забирая сына из школы, она не выдержала и разрыдалась, глядя на его испуганные глаза. Учительница, женщина в возрасте, проводила её в пустой класс.
— Деточка, что с тобой? — спросила она мягко.
И Люся выложила всё: про Гену, про травлю, про отчаяние.
— Я не знаю, куда идти, — прошептала она.
— Подожди снимать квартиру, — сказала учительница, положив руку ей на плечо. — У меня есть подруга, она как раз ищет ответственную жилицу для своего дома в частном секторе. Дом небольшой, но с садом. Детям раздолье. А плату она возьмёт символическую, лишь бы за домом смотрели. Давай я позвоню.
Этот звонок стал поворотным. Через неделю Люся с детьми переезжала в маленький, но уютный домик на окраине города. Старенькая хозяйка, глядя на то, как дети бегут в сад, улыбнулась:
— Теперь тут будет жизнь. А вы, милая, крепкая. Вам бы только опору найти.
Опору Люся искала в себе. Она не забрала свой дом из аренды. Возвращаться в посёлок она не хотела — там остались только тяжёлые воспоминания. В новом месте, в тишине и покое, она начала жизнь с чистого листа. Сына перевела в новую школу, где он наконец-то перестал вздрагивать от каждого хлопка. Дочка росла, копошась на зелёной травке в саду.
Как-то раз, забирая почту из своего старого отделения, она встретила взгляд нового сотрудника, молодого мужчину, который помог ей донести тяжёлую пачку журналов.
— Вы наша новая соседка? — спросил он. — Я вас видел, когда вы с детьми в саду играли.
Они разговорились. Его звали Артём. Он был вдовцом и растил маленькую дочь. Их диалог не был полным страсти или драмы, он был спокойным и тёплым, как вечерний чай на веранде.
— У вас очень добрые глаза, — сказал Артём, прощаясь. — Усталые, но добрые.
Люся шла домой и думала, что, возможно, жизнь не всегда спрашивает разрешения, чтобы причинить боль. Но иногда она и подсказывает дорогу к тем, кто сможет эту боль понять и разделить. И, кажется, она наконец-то нашла свою «соломку» — не чтобы мягче упасть, а чтобы построить из неё тёплое, надёжное гнездо.
***