Девять лет. Ровно девять лет назад судьба, словно скучающий режиссёр, расставила декорации для будущей драмы. В душном вагоне поезда, мерно покачивающемся в такт стуку колёс, взгляд Михаила наткнулся на неё. Ольга. Она сидела у окна, и последние лучи заходящего солнца золотили её миловидное лицо. Он запомнил её глаза — тёплые, карие, с искоркой живого интереса к миру. И брови — безупречно правильные, будто действительно нарисованные искусной рукой.
Тогда он был свободен, лёгок на подъём, с лёгкой грустью разведённого мужчины, не обременённого детьми. Она же была скована узами брака и материнства. Но запретный плод сладок. Мимолётные ласки в тамбуре, смех, украденный у скучной дороги, шепот обещаний, данных под ритмичный гул стали рельс. Они договорились встретиться через месяц на обратном пути. Эта вторая встреча перевернула всё с ног на голову.
Ольга, ослеплённая страстью или надеждой на новую жизнь, порвала с прошлым. Развод, бегство с сыном к родителям... А затем — брак с Михаилом. Брак странный, на расстоянии. Он — вахтовик с Севера, добытчик. Его зарплата рекой потекла в новую семью, позволяя Ольге не работать и жить в относительном комфорте у своих родителей. Он доверял ей безгранично, доверил и все свои кровные сбережения — общую мечту о собственной квартире, о настоящем семейном гнезде.
Но Ольга, поддавшись сладким речам аферистов, увидела короткий путь к богатству. Вложила всё. Всё до копейки. И не одна — уговорила сестру Михаила, её золовку, последовать её примеру. Михаил, видевший подобные «пирамиды» и знавший им цену, метал громы и молнии, но было поздно. Жена его не услышала. Грохот обрушившихся надежд был оглушителен. Семья осталась без денег и надежды на своё жильё. Хуже того — треснула пополам. Между супругами выросла стена молчания и упрёков, а с сестрой, потерявшей свои деньги, Михаил поссорился намертво.
Север стал для Михаила не работой, а убежищем. Домой, где его ждало шипение тёщи и холодность жены, его больше не тянуло. Казалось, хуже быть не может. Но судьба готовила новое, страшное испытание.
***
Возвращение с очередной вахты обернулось встречей с незнакомкой. Из дверей его встретила не Ольга, а её бледная, отрешенная копия. В её руках была не поварёшка, а книга с мистическими знаками на обложке. Её некогда тёплые карие глаза смотрели сквозь него, стеклянные и пустые. Речь её была пересыпана странными терминами, цитатами, пророчествами.
Прозрение наступило мгновенно и было ужасным: Ольга и её мать попали в сети секты. Михаил корил себя — как он не заметил, не предотвратил? Поднялся скандал, громкий и беспомощный. И тогда он увидел самое страшное: его жену, свою Ольгу, выталкивающую его за порог. Её красивый рот, который когда-то улыбался ему, искривился в холодной гримасе.
— Ты мне больше не нужен. Плати только алименты на дочь со своей северной зарплаты.
Сердце Михаила разорвалось от боли и ярости.
— Не смей водить мою дочь на эти сборища! — кричал он, пытаясь пробиться сквозь её равнодушие. — Ты что, не понимаешь, что они тебе мозги промыли? Сколько семей они уничтожили?!
Она лишь механически пригладила растрёпанные волосы, её стеклянный взгляд не дрогнул.
— Водила и буду водить. Ты мне не указ!-
Теперь в её доме, который мог бы быть их общим, толпились «сёстры» и «братья» по се.кте. Михаил понимал: они держатся за Ольгу не потому, что верят в её «спасение», а потому, что не хотят упустить хозяйку трёхкомнатной квартиры в центре города. Он пытался забрать маленькую дочь, хоть на выходные, но тёща ложилась костьми на пороге. Игрушки и одежда, которые он с такой любовью приносил, чудесным образом перекочёвывали в семьи этих "сестёр".
Михаил был в ловушке. Он чувствовал, как на него давит бессилие. Физические и душевные силы были на исходе. Его переполняла адская смесь из любви к дочери, жгучей тревоги за её будущее, злобы на тёщу, на Ольгу и на самого себя за то, что когда-то поверил в вагонное счастье.
Тёмные мысли, как навязчивые осы, жужжали в голове, суля легкий, но страшный выход. Он отмахивался от них, сжав кулаки до боли. Нет. Он не имеет права. Иначе его дочь останется одна среди этих чужих людей со стеклянными глазами, а он будет смотреть на небо в клеточку долгие годы. Обжёгшись на молоке, он теперь дул даже на холодную воду. О новых отношениях не могло быть и речи.
***
Однажды, стоя под её окнами в надежде хоть мельком увидеть дочь, Михаил поймал на себе оценивающий взгляд пожилой женщины из соседнего подъезда. Она покачала головой, во взгляде было понимание и жалость.
— Забирайте своё дитя, батюшка, — тихо сказала она, оглядываясь. — А то они её здесь до конца задурят.
Эти слова стали каплей, переполнившей чашу терпения. Отчаяние, копившееся месяцами, вдруг кристаллизовалось в холодную, стальную решимость. Силу он применит в последнюю очередь. Он будет бороться законом.
Михаил перестал быть просто несчастным мужем. Он стал следователем, адвокатом, стратегом. Он ненавязчиво заводил разговоры с соседями, собирая свидетельства странного поведения жены и тёщи, их ночных сборищ. Он консультировался с юристами. Он узнал, что одинокая тёща, ключевая союзница "сестёр", имела долги по коммуналке, а сама квартира была в залоге у банка — идеальная почва для давления.
В один из дней он пришёл не с игрушкой, а с официальным письмом от юриста и справками из банка. Он попросил встречи на нейтральной территории, пригласив с собой свою сестру. Та, хоть и злилась на него, всё же пришла — кровные узы оказались сильнее.
Разговор был тяжёлым. Он не кричал. Он говорил тихо, но чётко, глядя в стеклянные, но уже чуть дрогнувшие глаза Ольги.
— Я не заберу дочь силой. Я дам тебе выбор. Но знай: я подам в суд. Я докажу, что здесь, в этой квартире, среди этих людей, ей небезопасно. Я предъявлю долги твоей матери, и эту квартиру заберут банки. Твои «сёстры» разбегутся в первый же день, как только поймут, что с тебя нечего взять. И ты останешься на улице с ребёнком на руках, а они даже крошки тебе не подадут.
Он повернулся к сестре:
— Прости. Я был неправ. Давай поможем друг другу вытащить наших близких из этой ямы.
В глазах Ольги что-то надломилось. Многомесячный морок дал трещину. Манипуляции сек.тантов разбивались о суровую реальность счетов и законов. Страх потерять крышу над головой оказался сильнее страха перед «концом света», которым её пугали.
Процесс был долгим. Но это было начало. Начало тихого бунта. Михаил больше не был беспомощной жертвой. Он был воином, который боролся за своего ребёнка не кулаками, а умом, терпением и законом. И впервые за долгое время он почувствовал, что тёмные мысли отступают, уступая место трудной, но настоящей надежде.
***