В отношении мифа или сказки никому не приходит в голову неуместный вопрос «что хотел сказать автор?». Ничего не хотел он сказать, а хотел зафиксировать в языке определенную ритуальную практику. Ситуация меняется с возникновением священных и эпических текстов. Возникают многочисленные и разнообразные толкования и комментарии, где каждый уверен, что лучше других понимает замысел автора (легендарного Гомера, например, в случае «Илиады» и «Одиссеи», или не менее легендарных Вьясы, автора «Махабхараты», и Вальмики, создателя «Рамаяны»). Если же автором священного писания, равно как и эпоса, полагается сакральная фигура, божество или пророк (Моисей или упомянутый Вьяса, якобы записавшие откровения один от Яхве, другой от Кришны), то многочисленные толкователи берут на себя смелось трактовать волю богов. Личная заинтересованность в данном случае очевидна. В литературе Нового времени ситуация иная.
АНТОН МЕРЖИЕВСКИЙ
Избирательная близорукость
Бессмысленно пытаться «заглядывать в голову» поэта, и тем более бесполезно рассуждать на тему «что хотел сказать автор». То, что автор хотел сказать, он сказал в тексте произведения. Перефразируя Льва Николаевича Толстого, чтобы сказать, что вкладывал в свою «Тьму» лорд Байрон, нужно просто прочитать стихотворение (например, здесь).
Можно судить о том, какие смыслы порождает произведение, а собирался ли сам автор осознанно или неосознанно (или вообще не собирался) вложить эти смыслы – вопрос третьестепенный. Впрочем, богатство смыслов текста растет вместе с пониманием семантики, контекста, дискурса, а также определенного категориального аппарата. Чем больше мы знаем, тем больше видим. Это работает не только в поэзии и литературе.
Попытки литературоведов и критиков навязать авторам (тем более поэтам, тем более великим) что-то помимо того, что они сказали в тексте, приводят к нелепым, даже курьезными суждениям. Но именно такими попытками занимались английские критики Байрона десятилетиями после опубликования «Тьмы» в сборнике «Шильонский узник» в 1816 году. Таков был общий подход европейского классицизма (хотя в Англии меньше, чем на континенте), основанного на некритическом восприятии принципов поэтики Аристотеля, вернее, ее преломления (некритического же) в Новое время[1].
Европейский классицизм был нормативным. В числе прочего он абсолютизировал модели каждого жанра литературы. Вот и байроновскую «Тьму» нужно было куда-то вписать. С трудом, но произведению определили жанр: «стихи о последнем человеке». Как только с этим разобрались, начали искать в тексте пресловутого «последнего человека». Сложно поверить, но искали всерьез, много лет, выдвигая разные кандидатуры.
Схема не хотела работать. В тексте, как ни странно, не удалось обнаружить следов «последнего человека». Начались бесконечные и бесплодные споры по поводу того, нельзя ли считать голос автора (ведь повествование ведется от первого лица) голосом того самого неуловимого. И вот что удивительно: вся эта схоластическая клоунада проходила на фоне того, что текст был прочитан и перечитан буквально тысячи раз множеством людей. Но на первой же завораживающей строчке «Тьмы» критиков охватывала внезапная тьма. Они в упор не замечали тот самый голос автора, который столь тщательно анализировали:
Я видел сон... Не все в нем было сном.
в оригинале
I had a dream, which was not all a dream.
Понятно, что здесь сразу указываются обстоятельства, исключающие автора из числа кандидатов в «последние человеки». Речь идет о профетическом видении, видении апокалиптического будущего («dream» в английском языке одновременно и сон, и видение). Если бы речь шла об уже произошедшем, то «последний человек» просто бы сказал: «Я видел».
Удивительные вещи происходят, если пытаться приписать автору свои представления о том, что он, согласно какому-либо канону, имеет ввиду. Многие годы на первой же строчке исследуемого текста критики как будто слепли. Это при том, что, в целом никакого пиетета перед классицизмом Нового времени английское литературоведение не испытывало: слишком «континентальный». Прочему же конкретно в случае Байрона английское окололитературное сервильное общество цеплялось за догматы, присущие схоластически понятому классицизму? Потому, что романтизм, «фронтменом» которого выступал Байрон, они не любили гораздо больше. Если классицизм всего лишь раздражал, то романтизм попросту пугал.
Небиблейский апокалипсис
Капитализм в Англии в первой половине XIX века – время бурного развития. Не прошло и 30-40 лет со времени издания сборника «Шильонский узник», как нормы и схемы классицизма перестали удовлетворять общественный запрос в области литературы, им пришлось потесниться. Нельзя определенно сказать, кому из комментаторов первому пришла в голову мысль посмотреть на текст «Тьмы» непредвзято, без априорных канонов. Мысль витала в воздухе.
Вдруг все поняли, что произведение лорда Байрона не вписывается в стандартные жанровые рамки, а дальше открытия посыпались как из рога изобилия. В этом нет ничего странного, англо-саксонская школа литературной критики была и остается одной из лучших в мире, а творчество Байрона, все-таки национальное достояние британцев.
Для начала обнаружилось, что «Тьма» вовсе не стихи о «последнем человеке», а апокалиптическое, профетическое видение. В тексте начали искать библейские аллюзии и мотивы, и они, конечно нашлись. Было установлено, что Байрон опирался не столько на Откровение Иоанна Богослова, как можно было бы ожидать, сколько на 24 главу Евангелия от Матфея, в которой приводится свидетельство самого Иисуса о своём втором пришествии.
Дальше – больше. Обнаружилось, что парадоксальным, но не противоречивым образом стихотворение Байрона «Тьма» одновременно апокалиптичное и антибиблейское, точнее антиевангельское. Поэтический шедевр великого поэта композиционно построен так, что последовательно сначала отсылает к евангельскому тексту, а потом опровергает его. Важно не то, что Байрон использует библейские отрывки, а то, что он отклоняется от них, чтобы подчеркнуть свою точку зрения. Эта перипетия определяет сущность байроновской эсхатологии. Как конкретно, рассмотрим далее.
(ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ)
Другие публикации по теме:
******************************************************************************************
[1] Принципы классицизма Нового времени сформулированы аббатом д’Обиньяком (1604—1676), но начали формировать столетием ранее