С глубокой древности, что зафиксировано мифологией, и по наши дни пророк и поэт – одно и то же, если он/она не лжепророк и бездарность. У каждого настоящего поэта есть профетические строки или произведения, зачастую апокалиптического характера. Пример подал еще основатель жанра св. Иоанн в последней книге Нового Завета («Откровение от Иоанна Богослова»), великолепный поэт, уверенно опиравшийся на предшественников в лице ветхозаветных пророков. Воплощение поэтического дара в апокалиптическом ключе редко бывает инициировано исключительно личными причинами. Почти всегда в основе лежат внешние обстоятельства, вполне прозрачные: глобальные войны, эпидемии, революции. Но в случае лорда Байрона не всё так просто.
АНТОН МЕРЖИЕВСКИЙ
Литературная загадка
С Иоанном Богословом всё ясно. Инициирующими обстоятельствами его видений, преломленных в «Откровении», были бессистемные, но регулярные и массовые преследования первых христиан, начатые в Римской империи при Нероне, мученическая смерть первоверховных апостолов Петра и Павла, а также многих других раннехристианских деятелей и проповедников.
Нет больших сложностей и в случае с другими поэтами-пророками. Когда в 1906-ом году Константин Дмитриевич Бальмонт (1867-1942) в стихотворении «Наш царь» воскликнул:
Кто начал царствовать Ходынкой,
Тот кончит, встав на эшафот
и годом позже, обращаясь к Николаю II Кровавому в стихотворении «Николаю Последнему», припечатал:
Природа выбрала тебя для завершенья
Всех богохульностей Романовской семьи…,
он озвучил ожидания и настроения всего, за редким исключением, российского общества. Однако, даже в атмосфере, царившей после Ходынки, неприкрытых мерзостей «безобразовской клики», позорного «слива» русско-японской войны, потрясений первой русской революции, расстрелов столыпинскими карателями русских деревень, мало кто рискнул бы предположить такой радикальный поворот судьбы Николая II и Романовых в целом. Для этого был нужен настоящий поэт и истинный пророк.
Когда ирландец Уильям Батлер Йейтс (1865-1939), будущий Нобелевский лауреат в 1920-ом году опубликовал наполненное апокалиптическими аллюзиями «Второе пришествие» (The Second Coming), читающая публика приняла его с полным пониманием. Написанный годом ранее, сразу после Первой мировой войны (1914-1918) и в начале Ирландской войны за независимость (1919-1921), шедевр Йейтса воплотил в себе страх и безысходность эпохи, одновременно предвосхитив времена еще более ужасные, «последние».
Примеров, подобных вышеуказанным, достаточно много, не сложно разобраться в их исторических истоках. Но когда молодой лорд Джордж Гордон Байрон (1788-1824) в 1816 году поместил в сборнике вместе с поэмой «Шильонский узник» стихотворение «Тьма»[1] («Я видел сон… не все в нем было сном…») на тему апокалиптического конца света, он оставил нам определенную литературную загадку, в которой современному читателю не так просто сходу разобраться. Подсказка: современникам было проще.
На русском языке самым известным является конгениальный Байрону перевод, выполненный самим И.С. Тургеневым в 1846 году. С полным текстом тургеневского перевода можно ознакомиться здесь (в двух местах строки Тургеневым пропущены, скорее всего, по требованию царской цензуры).
Лето и большую часть осени 1816 года Байрон провел в Швейцарии, почти безвылазно на вилле Диодати, в компании своего врача Джона Полидори, поэта Перси Шелли, его будущей женой Мери Годвин (вошедшую в историю литературы как Мери Шелли) и Клэр Клермонт, сводной сестры Мери Годвин. Из-за того, что лето выдалось беспрецедентно холодным, ненастным и дождливым (почему, рассмотрим ниже, это важно!), компания проводила в закрытых стенах большую часть времени, соревнуясь, по предложению Байрона, в сочинении страшных и фантасмагорических историй.
В итоге пять месяцев на вилле Диодати стали своеобразной «Болдинской осенью готического жанра». Из набросков, сделанных в период швейцарского затворничества Мери Шелли создала роман ««Франкенштейн, или Современный Прометей» (1818), Джон Полидори – повесть «Вампир» (1819), в которой впервые обрел облик и свойства тот вампир, который знаком всем, благодаря Голливуду. Байрон же успеха в соревновании не имел (хотя мимоходом подарил Полидори сюжет), но параллельно написал апокалиптическую «Тьму», «Шильонского узника» и еще несколько произведений, включая третью песню своего magnus opus, поэмы «Паломничество Чайльд-Гарольда».
Здорово, конечно, но нельзя объяснить тягу к трагической мистике личными предпочтениями и индивидуальным психотипом авторов и деятелей европейской культуры первой половины XIX века. Тем более, нельзя свести причины к личному влиянию титанической фигуры Байрона, знаковые явления всегда вписаны в исторический контекст.
Между тем, в глобальном историческом контексте, кажется (но только кажется!), не было ничего такого ужасного, что грозило Европе и, особенно, Англии в 1816 году. Такого, что могло подвигнуть Байрона (и других) на апокалиптические настроения. Напротив, после падения Наполеона Британия получила огромные преференции, твердо стояла на пути восхождения к мировому господству, а мир в Европе, гарантированный Священным союзом (1815 год), был прочен как никогда. «Владычица морей» укрепила свой статус безоговорочно, но вроде бы вопреки окружавшей действительности, Байрон нарисовал в «Тьме» такую картину:
Безлюдные лежали корабли
И гнили на недвижной, сонной влаге…
Без шуму, по частям валились мачты
И, падая, волны не возмущали…
Надо понимать, что англичане воспринимают корабли – основу британского могущества – живыми и родными существами. Даже The Ship – «корабль» в английском языке обозначается одушевленным местоимением «She» - «она», а не «It», местоимением для неодушевленных предметов. Картина, изображенная Байроном, это последний, абсолютный кошмар англичанина. Откуда такая обреченность?
Поэзия и климат
Сейчас только ученые-климатологи вспоминают, что 1816 год вошел в историю как «Год без лета». Он стал настоящей катастрофой для сельского хозяйства и серьезным испытанием для психики людей в Западной Европе (в основном в Британии и Франции) и Америке (США и Канаде), а отчасти во всем Северном полушарии.
Причина «Года без лета» была, как сказали бы мы, экологической: вулканическая зима, вызванная извержением вулкана Тамбора в Голландской Ост-Индии на острове Сумбава (современная Индонезия) годом ранее. Вулканический пепел и газы, выброшенные в атмосферу, заблокировали доступ солнечного света, что привело к глобальному похолоданию на большей части северо-востока Америки и севера Европы. Последствия извержения иногда называют «последним великим продовольственным кризисом в западном мире»[2].
Естественно, возник голод, начались продовольственные бунты. Повсюду царили эсхатологические настроения, доходящие до паники. Особенно гнетущее впечатление на современников производили необычные, ярко красные закаты и «вечные» сумерки, что отразилось не только в литературе, но и в живописи того времени[3].
Ситуация резко усугублялась тем, что причины странного поведения природы были не известны современникам и стали понятны только в 1920-м году.
По воспоминаниям Байрона, его вдохновил на написание стихотворения «Тьма» один-единственный день, когда «все птицы в полдень улетели на ночлег, и пришлось зажигать свечи, как в полночь»[4]:
Погасло солнце светлое — и звезды
Скиталися без цели, без лучей
В пространстве вечном; льдистая земля
Носилась слепо в воздухе безлунном.
Час утра наставал и проходил,
Но дня не приводил он за собою…
PS. Россию, кстати, климатическая катастрофа практически не затронула, более того, Александр I оказал Западной Европе большую гуманитарную помощь зерном[5]. Видимо, поэтому российские историки не уделяют особого внимания событию, потрясшему всю Европу.
******************************************************************************************
[1] Lord Byron. The Prisoner of Chillon. Darkness (1816)
[2] John D. Post. The last great subsistence crisis in the Western World (1977)
[3] Hubbard, Zachary. Paintings in the Year Without a Summer (2019)
[4]Мортон Д. Пейли. Представление о вечности: "Тьма" Байрона, "Последний человек" Кэмпбелла и критические последствия (1995)
[5] Luterbacher, J.; Pfister, C. The year without a summer (2015)