– Галя, ты должна отдать Свете всю свою зарплату!
Телефонная трубка, прижатая плечом к уху, показалась Галине вдруг неподъемной, как чугунная гиря. Она замерла, держа в руках горшочек с рассадой томата «Бычье сердце»; комок влажной земли рассыпался, пачкая чистый линолеум на кухне.
– Что, мама? – переспросила она, надеясь, что ослышалась.
– Не что, а всё! – Голос матери, Людмилы Степановны, на том конце провода звенел металлом, не предвещающим ничего, кроме бури. – Светочке нужно к морю! У нее душа истощилась, ты понимаешь? Вовочке… Вовочке тоже надо! У него авитаминоз! Врач сказал – срочно на юг, иначе рахит!
Галина прикрыла глаза. Картина маслом: ее младшая сестра Света, тридцатипятилетняя «истощившаяся душа» с маникюром в стразах и перманентной усталостью от жизни, и ее семилетний Вовочка, крепкий, как боровик, мальчуган, который третий год не мог донести букварь до школы. Рахит. В мае. В семь лет.
– Мам, какой рахит? Мы же не в блокаду живем. И какую… всю зарплату? У меня ипотека, у Пашки репетиторы, Мише машину надо «переобуть»…
– Опять ты о своем! – взвизгнула Людмила Степановна. – Ипотека! А у сестры – жизнь рушится! Она художник, понимаешь? Тонкая натура! Она не может, как ты, с утра до ночи в своих цифрах ковыряться. Ей вдохновение нужно! А ты… ты просто бухгалтер! Ну что тебе стоит один месяц посидеть на картошке? Ради сестры!
Галина молча смотрела на рассыпанную землю. Вот оно. Опять. «Ты просто бухгалтер». «Тебе не надо». «У тебя есть Миша».
Она была старшей сестрой. «Надежной Галей». Той, что в девяностые, пока мать рыдала над разбитым сердцем после ухода отца, пошла мыть полы в подъездах, чтобы у «маленькой Светочки» были фрукты. Той, что оплатила Свете три (!) неоконченных высших образования – от дизайнера интерьеров до психолога-коуча. Той, что взяла на себя львиную долю расходов на похороны бабушки. Той, что каждый месяц, как «Отче наш», переводила матери «на поддержку штанов», хотя у той была своя пенсия, а у Светы – алименты, которые она умудрялась тратить за три дня на «крафтовый кофе» и «эмоциональные покупки».
– Мама, я не могу. Я получила аванс, мы уже всё распланировали.
– Распланировали они! – задохнулась мать. – А о семье ты подумала? Света сказала, что если не поедет, то… то она зачахнет! Ты хочешь, чтобы Вовочка остался сиротой?!
Это был удар под дых. Любимый прием. Шантаж чистой воды, густой, как кисель.
– Мам, не неси чушь. Какая сирота?
– Я так и знала! Ты бессердечная! Вся в отца! Тот тоже копейку жалел! Я тебе жизнь дала, ночи не спала, а ты… Ты сестру в гроб вогнать готова! Я ей сейчас позвоню, скажу, что ты отказала!
Короткие гудки. Галина медленно опустила руку с телефоном. Тишина на кухне казалась оглушительной. Из комнаты вышел муж, Михаил. Он был в домашней футболке с растянутым воротником, взъерошенный после дневного сна – он работал посменно.
– Опять наши «погорельцы»? – спросил он, сразу все поняв по ее лицу. – Что на этот раз? Конец света отменяется за неуплату?
– Хуже, – выдохнула Галя. – Свете нужно к морю. За всю мою зарплату. Иначе – рахит и «зачахнет».
Миша присвистнул. – Ого. Аппетиты растут. В прошлом месяце был «экзистенциальный кризис» и требование оплатить ей курсы сомелье. Что ты сказала?
– Я сказала «нет».
– И?
– И я «бессердечная дочь, вся в отца».
Миша подошел и обнял ее за плечи. – Галюнь, может, хватит? Ну сколько можно? Твоя Света – взрослая кобыла. А мать… прости, но она просто дирижер в этом театре абсурда.
– Я знаю, Миш. Знаю. Но это же мама…
– Мама. А мы – не семья? Пашка – не сын? Я – не муж? Почему мы должны оплачивать «истощение души» твоей сестрицы?
Звонок в домофон прозвучал как выстрел. Галина вздрогнула. Миша посмотрел на дисплей.
– А вот и тяжелая артиллерия. Лично.
Через три минуты в прихожей уже стояли они. Людмила Степановна, с трагически поджатыми губами, и сама «жертва» – Света.
Света была в модном (и явно недешевом) спортивном костюме цвета «фуксия», от нее несло приторным парфюмом, а ногти – длинные, острые, как когти хищной птицы, – были свеже выкрашены в ядовито-желтый. Образ «чахнущей» женщины дополнял телефон последней модели, который она не выпускала из рук.
– Галина, – начала мать без «здрасьте», проходя прямо в комнату. – Я пришла посмотреть в твои бессовестные глаза.
– Мама, я всё сказала по телефону, – устало произнесла Галя, идя за ней.
– Ты ничего не сказала! – Людмила Степановна развернулась. – Ты плюнула родной сестре в душу! Посмотри на нее! Она же прозрачная!
Света, уловив сигнал, картинно прислонилась к дверному косяку и прикрыла глаза. – Галя, не надо… Мама, не дави на нее… Я… я как-нибудь… выживу. Наверное. Просто Вовочка так кашляет по ночам…
– Врешь ты всё, Света, – неожиданно тихо, но твердо сказал Миша, выходя из кухни с тряпкой, которой Галя собиралась убрать землю. – Вовочка третьего дня у нас во дворе с Пашкой в футбол гонял, так орал, что стекла дрожали. Здоровее твоего Вовочки только конь педальный.
Людмила Степановна ахнула и схватилась за сердце. – Да как ты смеешь! Миша! Это… это не твое дело! Это дела сестер!
– Это мое дело, – отрезал он. – Потому что деньги, которые вы требуете, – это наши деньги. Деньги моей жены. Которые она зарабатывает, пока твоя «тонкая натура» спит до обеда.
– Миша! – вскрикнула Света. – Да что ты понимаешь! Я… я в поиске! У меня творческий застой! Я не могу, как робот, ходить на завод!
– Так иди не на завод, – пожал плечами Миша. – Иди в «Пятерочку» на кассу. Там всегда люди нужны.
Это было слишком. Лицо Светы исказилось. «Прозрачность» и «истощение» испарились, как роса на солнце.
– На кассу?! Я?! Да ты… ты… мужлан! Ты просто завидуешь, что Гале достался такой, как ты, а я… я жду своего человека! А ты… ты просто жмот!
– Я жмот? – усмехнулся Миша. – Интересно. А кто три года назад оплатил твой «гениальный бизнес-план» по открытию ногтевого салона на дому? Галя. Кто купил тебе лампы, лаки, сухожар? Галя. И где тот салон, Светочка? Ты сделала маникюр трем подружкам бесплатно и заявила, что «энергетически выгорела»? А оборудование Галя потом полгода на «Авито» продавала за бесценок.
Людмила Степановна поняла, что зять – кремень. Она снова повернулась к дочери.
– Галя! Ты позволишь ему так унижать твою сестру? Она твоя кровь! Ты дашь ей умереть? Отдай зарплату! Я… я требую! Я мать!
Галина молчала. Она смотрела на мать, на сестру. В ее голове билась одна мысль. Она вспомнила, как в прошлом году у Миши была язва. Как он лежал бледный, а она разрывалась между больницей и работой. Она тогда позвонила матери, попросила хотя бы прийти, Пашку из школы встретить. Людмила Степановна тогда не смогла. У Светы была «осенняя хандра», и мама сидела с ней, поила ее валерьянкой с коньяком. «Ты же сильная, Галочка, ты справишься. А Светочка – она же как хрустальная ваза».
Хрустальная ваза. Которая сейчас стояла перед ней, пыша злобой, здоровая, как бык.
– Нет, мама, – сказала Галина. Так тихо, что все трое напряглись.
– Что «нет»? – не поняла Людмила Степановна.
– Я не отдам зарплату. Ни всю, ни половину. Ни копейки.
Света ахнула. – Но… Галя! Вовочка!
– Вовочке, если ему нужен витамин Д, я куплю «Аквадетрим». В аптеке. За триста рублей. А на море… пусть его везет тот, кто его обеспечивает. Или ты сама. Устроившись на работу.
– Ах ты… – начала Света, но мать ее перебила.
– Ты… ты пожалеешь! – Людмила Степановна пошла в наступление. – Ты опомнишься, но будет поздно! Я… я позвоню тете Зине! Я позвоню дяде Коле! Я всем расскажу, какая ты дочь! Как ты мать и сестру в нищете держишь!
– В какой нищете? – не выдержала Галина. Голос ее начал дрожать, но не от слез, а от ярости, которая копилась годами. – У тебя пенсия! У Светы – квартира, доставшаяся от бабушки, за которую, кстати, коммуналку почему-то плачу я! У нее алименты! Вы не нищие! Вы – пиявки!
Слово было сказано. Оно повисло в воздухе.
– Я… пиявка? – прошептала Света, и ее глаза наполнились настоящими, крупными слезами обиды. Не от того, что ей не дали денег. А от того, что ее, «тонкую натуру», так грубо оскорбили.
– Да. Пиявки, – кивнула Галина. – Которые присосались ко мне и пьют мою жизнь, мои деньги, мое время. А ты, мама, главный дирижер. Ты всю жизнь внушала мне, что я должна. Что я обязана. Что я «простая», а Света «особенная». Так вот. Хватит.
Людмила Степановна побагровела. – Ты… ты мне не дочь!
– Как скажешь, – пожала плечами Галина. – Миша, проводи гостей.
Это было неслыханно. Галя. Тихая, безотказная Галя. Выгоняла их.
– Ты еще приползешь! – шипела Людмила Степановна, пока Миша вежливо вытеснял ее в прихожую. – Когда тебе плохо будет! Приползешь! А мы не примем!
– Мы не примем! – вторила Света, рыдая уже в голос. – Ты… ты мне больше не сестра!
Дверь захлопнулась. Миша закрыл замок на два оборота.
В квартире повисла тишина. Галина стояла посреди кухни. Адреналин отступал, оставляя после себя звенящую пустоту и дрожь в коленях. Она не сползла по стене. Она просто подошла к раковине и начала методично мыть руки, оттирая землю.
– Галюнь? – осторожно спросил Миша.
– Я в порядке, – ответила она. – Я в полном порядке.
– Они ведь теперь всем родственникам кости нам перемоют.
– Перемоют, – согласилась Галя. Она взяла тряпку и начала вытирать рассыпанную землю. – Тетя Зина позвонит к вечеру. Будет причитать, что я «мать обидела». Дядя Коля будет молчать в трубку, а потом скажет, что я «не по-людски».
– Переживем?
Галина выпрямилась и посмотрела на мужа. В ее глазах не было слез. Была сталь.
– Переживем, Миша. Знаешь… Я ведь не сказала им главного.
– Чего?
– Я ведь не просто бухгалтер. Я последние два года веду на удаленке три фирмы. Втихую. Ночами сидела, пока вы спали. Училась на курсах по налогообложению, получила сертификат аудитора.
Миша ошарашено смотрел на нее.
– Галя… Почему ты молчала?
– Я копила. Думала, Пашке на первый взнос на квартиру. Или… или нам на новую машину. Я не хотела, чтобы они знали. Потому что тогда они потребовали бы не зарплату. Они потребовали бы всё.
Она усмехнулась. – Мама думает, что я умею зарабатывать только деньги. А я сегодня, кажется, начала зарабатывать уважение. В первую очередь – свое собственное.
Миша подошел и крепко обнял ее. – Ты у меня… ты у меня просто невероятная.
Телефон на столе зазвонил. На экране высветилось: «Тетя Зина».
Галина посмотрела на телефон. Потом на Мишу. Взяла трубку.
– Да, тетя Зина, слушаю тебя… – начала она ровным, спокойным голосом…