В годы работы в Будапеште по делам службы мне довелось много общаться с коллегами из Венгерского радио. И поначалу, когда я только входил в курс дела и знакомился с коллегами, меня, буквально, преследовал один и тот же вопрос, который звучал в первые же секунды общения с кем бы то ни было:
- Откуда у тебя венгерский? Ты из Закарпатья?
Венгерский язык всегда считался сложным для освоения иностранцами, и первое, что приходило в голову моим собеседникам: я – закарпатский венгр. Мне, однако, было известно, что в Венгрии не жалуют почтением своих собратьев, по воле истории проживающих на территории Советского Союза. И поэтому каждый раз спешил уверить коллег, что венгерский язык изучал в институте, что родом я с Кубани, с берега Азовского моря, а по происхождению – казак.
В какой-то момент я обратил внимание, что на слово «казак» мои собеседники как-то по-особому реагируют: кто-то на мгновение замрет вроде как от изумления, у кого-то глаза чуть расширятся, кто-то едва заметно втянет голову в плечи.
Поинтересовался у моей давней знакомой, обозревателя Венгерского радио Юлии Сейл, в чем тут может быть дело? И услышал, что давний эпизод нашей общей истории – подавление русскими казаками в 1849 году национально-освободительной революции венгров – до сих пор памятен людям и даже при случайном напоминании вызывает болезненные эмоции. Сам этот исторический факт мне был, конечно, известен. Но я никак не предполагал, что по истечении более чем сотни лет он остается столь значимым фактором в самосознании венгров.
После этого я, конечно, перестал бравировать своим казачьим происхождением. Но слух о новоявленном дерзком «казаке», судя по всему, уже пронесся по коридорам Венгерского радио. И вот однажды, когда в знаменитом на весь Будапешт кафе «Пагода» – стеклянной веранде, соединявшей редакционный и технический корпуса радиоцентра, - я мирно смаковал густой как смола венгерский кофе, ко мне подсела незнакомая дама. Представилась редактором международного отдела и спросила, действительно ли я имею отношение к русским казакам. Пришлось поведать коллеге о своей родословной. Она слушала внимательно, не перебивала, а когда я рассказ закончил, ошеломила неожиданной просьбой:
- Не могли бы вы подготовить для нас передачу о ваших родных казачьих, – это слово она особо выделила, – местах. О людях, которые там живут, об их работе, интересах, настроениях. Нашим слушателям, уверена, это будет интересно…
Конечно же, я согласился!
Над текстом работал долго и с упоением. Очень хотелось растопить стародавний ледок, который, как выяснилось, все еще остужал отношения между венграми и русскими людьми.
Кубанские этюды
Небольшой кубанский хуторок, где я родился и провел первые шесть лет своей жизни, носит название «Прорвенский», а на местном наречии просто «Прирва». Прирва (прорва) – это место в дамбе или плотине, где вода запруженного водоема прорвала преграду и вырвалась на свободу. Прорва – от слова «прорывать». Говорят, что давным-давно жители этих мест, чтобы уберечь свои земли от весенних разливов лиманов, построили мощную по тем временам заградительную плотину. Весенние паводки, однако, бывали настолько большими, что временами дамба не выдерживала и прорывалась. Отсюда и пошло название хутора.
Когда мне было шесть лет, моя семья переселилась в небольшой городок на Азовском море Приморско-Ахтарск. Город, море стали для меня родными. И все же нет-нет, да и вспомнится моя Прирва. И так захочется снова пройтись по высокой дамбе, спуститься к старому бревенчатому мосту, и, свесив ноги к воде, слушать, слушать бесконечное шептание камыша…
* * *
Вечер. Заходящее солнце золотит белые стены казачьих хат. Постепенно темнеют тучные деревья в садах, придорожные заросли камыша. Раскаленный днём воздух медленно остывает. Легкий вечерний ветерок приносит с лимана[1] долгожданную прохладу.
К вечеру оживает широкая хуторская улица. К мосту на окраине идут женщины, старики, катят на велосипедах босоногие мальчишки. Где-то за мостом, еще невидимые, мычат уставшие за день коровы. Наступают минуты самого большого оживления в селении – хутор встречает череду[2].
Но пока коровы далеко, женщины – рады свободной минутке – обмениваются последними новостями, ребятишки гоняют на своих разбитых гремящих велосипедах, старики собираются в кружок, обсуждают хозяйственные дела. Вместе с дедушкой в кружке стариков стою и я – люблю слушать разговоры взрослых.
Наконец, на мост тяжело поднимаются первые буренки. Разговоры тут же прекращаются, и вот уже со всех сторон слышно:
- Марта, Марта, Марта!
- Ласка, Ласка! Иди, моя хорошая! Иди сюда, моя славная.
Я тоже ищу глазами нашу Зорьку. Её узнать не трудно. Она – единственная в стаде дымчатая корова.
В это время к старикам подходит дед Стефан – хуторской пастух. Он здоровается со всеми за руку, треплет мои вихры, закуривает. Я знаю, что сейчас он повернется к дедушке, вздохнет и скажет:
- Степан Яковлевич! Твоя-то, розтуди йийи в комаря, опять в плавни бигала! Еле догнав бисового сина доньку!
У нашей Зорьки, большой доброй коровы, есть одна особенность. Она любит одиночество. Любит одна побродить по лужку, спокойно пощипать травку. Взрослые не раз замечали, что если привязать Зорьку где-нибудь в плавнях[3] и оставить на целый день одну, то молока в тот день она даст намного больше обычного. Но порядок есть порядок – корове положено быть в стаде. Зорьку это не устраивало, и поэтому при первой же возможности она убегала в плавни, в камыши подальше от общества её товарок. Зазевается дед Стефан, не заметит во́время беглянку, и тогда уж её разыскать трудно. Бывало так, что стадо приходило в хутор без нашей Зорьки. Тогда дедушка надевал большие сапоги-заброды и уходил в плавни. Иногда до полуночи доносилось из камышей его «Зорька, Зорька, Зорька!»
Стадо постепенно заполняет улицу. Тихим мычанием коровы приветствуют своих хозяев и расходятся по дворам. Нас вместе с Зорькой у ворот встречает бабушка. В руках у нее ведро и подойник. Зорька самостоятельно проходит в стойло и окунает морду в душистое сено в яслях. Это ей в награду за многотрудный коровий день.
- Цзынь-цзынь, цзынь-цзынь, - первые струйки молока барабанят по дну ведра. Бабуня добродушно поругивает корову, когда та задевает ее хвостом или вдруг вздумает, наверное, от большого удовольствия потоптаться на месте.
- Стий, Зорька! – скажет бабуня и ласково хлопнет её по боку.
Летние вечера на Кубани короткие. Быстро темнеет. Над хутором тянутся дымки многочисленных костров. Их разводят рядом с местами ночлега животных, причем так, чтобы они не горели, а именно дымили. Ночью дым спасает буренок от назойливых комаров.
Затихает во дворах возня ребятишек. Хлопают двери запираемых на ночь летних кухонь, сараев – все большие дела на сегодня закончены. Гаснет свет в домах хуторян. Тихо. И только собаки, перекликаясь, изредка нарушают эту тишину…
* * *
После окончания московского института я стал столичным жителем. Но места, в которых я вырос, и люди, с которыми соприкоснулся в самом начале самостоятельной жизни, не покидают мою душу. Мне часто снятся убеленные вишневым цветением улочки моего города, раскинувшиеся за городом хлебные поля, ровная как стол степь, протянувшаяся вдоль большого лимана, звенящий жаворонок над степью. И каждый раз во сне я обязательно вижу высокий обрывистый берег родного Азовского моря. Мой город неслучайно называется – Приморско-Ахтарск.
На этих благодатных землях в разные времена жили разные народы. Из уроков истории запомнилось, что в начале прошлого тысячелетия здесь обитали меоты – древний воинственный народ. В окрестностях города с тех давних времен сохранилось несколько меотийских курганов, местные жители называют их «горками». Мальчишками мы иногда бегали на эти курганы в поисках приключений. И, случалось, находили. Однажды ранней весной на самой вершине горки увидели необычную рогатую змею, которая, свернувшись в клубок, спокойно грелась на солнышке… С горки нас как ветром сдуло.
А в другой раз на оставленном кем-то раскопе обнаружили несколько странных предметов. По форме и размеру они напоминали куриное яйцо. В верхней более острой части «яйцо» имело отверстие. Мы сообразили, что находка имеет какое-то отношение к древности, и отнесли найденное в краеведческий музей. Выяснилось, что это грузила для рыболовных сетей. Древние меоты изготавливали их из обожженной глины.
В более поздние времена в Приазовье жили булгары, половцы-кипчаки, входили эти земли и в состав Османской империи. А когда после русско-турецких войн конца XVIII века территория Кубани была присоединена к России, здесь поселились казаки бывшей Запорожской сечи. Выходцем (по материнской линии) из древнего казачьего рода Губа́ являюсь и я.
* * *
Казаки были служивым людом: в мирное время защищали границы империи, и при этом пахали землю, растили хлеб, выгуливали табуны лошадей. А в годину войны по первому зову государя бросали свое хлебопашеское дело и брались за дело ратное.
Казаки – любители вольности, жили всегда по своему разумению, не всегда придерживались правил, не всегда признавали авторитеты, и потому многовековая их история – бурная, противоречивая, иногда загадочная, трудно объяснимая.
На Кубани последняя казачья смута пришлась на 20-е годы – годы Гражданской войны. Вопрос решался тогда судьбоносный: какой будет страна, каким будет российское государство по отношению к самым простым и обездоленным своим гражданам. Кто-то из казаков ушел тогда в «белые» и защищал прежние порядки, кто-то примкнул к «красным», воевал за «новый мир»… Каждый отстаивал свое миропонимание, свои интересы. А в результате – рекой лилась кровь. И только после прочного установления в стране Советской власти постепенно стала налаживаться мирная трудовая жизнь и на казачьих землях.
…На берегу Бейсугского залива – одного из самых ценных нерестилищ Азовского моря – расположился небольшой казачий хутор имени Тамаровского: добротные каменные дома колхозников, постепенно вытесняющие старые белые мазанки, пышные сады со зреющими яблоками. Хутор как хутор, таких на Кубани много. Но есть в его облике и своя особенность, которую обязательно подметит глаз заезжего человека. В центре хутора вытянулись в линейку несколько красных кирпичных домов. Дома одной формы, с большими фигурными окнами, с массивной дверью. Перед домами широкая площадь, явно предназначенная для больших сходов, митингов. А чуть дальше, за домами, старинный сквер – элемент, совсем уж непривычный для кубанского хуторского быта.
Все эти сельские странности относятся к славной истории хутора Тамаровского. В 1921 году, под конец Гражданской войны, здесь была организована одна из первых в России коммуна. Называлась она «Красный боец». Наверное, потому, что создателем ее был бывший кавалерист Первой Конной армии Буденного Петр Степанович Тамаровский.
Коммуна возникла на волне революционной романтики. Люди сообща трудились, вместе питались, жили в общих домах, по вечерам отдыхали в прекрасном хуторском сквере. Все вопросы, касавшиеся жизни коммуны, решали сообща на сходах.
Коммуна процветала, и добрая молва о ней разнеслась по всей России. В хутор стекалась беднота чуть ли не со всей Кубани. В «Красном бойце» видели воплощение давней мечты народа о свободном труде, о равноправии, о справедливости, о добром отношении друг к другу.
И все же коммуна просуществовала недолго. Опыт показал, что время для такой формы человеческого общежития еще не наступило.
Сегодня хутор имени Тамаровского, названный так в честь организатора коммуны, стал частью крупного колхоза «Бейсуг» - одного из лучших и самых богатых хозяйств не только Кубани, но и всего Советского Союза. И, в определенном смысле, здесь сбылись мечты первых коммунаров о свободном труде, достойной жизни и бескорыстной взаимопомощи.
* * *
Поселившись на берегу моря посреди множества лиманов, проток и ериков, казаки не могли не стать рыбаками. Тем более, что рыбы в те времена здесь было столько, что, как говорили старики, зимой при нехватке дров печи в домах топили вяленными судаками.
…Летом в Приморско-Ахтарске раньше других просыпаются рыбаки. Их рабочий день начинается затемно, в три часа утра. В это время к колхозному складу, который расположился прямо у моря на одной из окраинных улиц, подъезжает на велосипеде дядя Вася Николенко – старый рыбак, бригадир. Скрипит в ночной тишине тяжелая складская дверь, ярко вспыхивает единственная в помещении лампочка. Свет ее через широкий дверной проем выливается наружу, и время от времени в нем появляются подъезжающие рыбаки.
Рыбаки усаживаются в кружок на ящики, курят, кашляют, переругиваются. Приезжает бригадный весельчак Женька Николенко – племянник дяди Васи, рассказывает новую байку. Делает он это мастерски, чем вызывает всеобщее веселье. Рыбаки хохочут так, что в соседних дворах лают перепуганные собаки.
Бригада, однако, в сборе. Первым встает дядя Вася:
- Ну, тронулись с богом…
Машина подъезжает к лиману, когда солнце только-только выплывает из-за горизонта. Самое время для ловли рыбы. Не мешкая, бригада перегружается из грузовика в баркасы[4], стоящие у пристани, и вот уже караван рыбацких лодок, влекомый небольшим пыхтящим катерком, отправляется на промысел.
Восходящее солнце уже разливает первое свое тепло, но все вокруг еще пропитано ночной прохладой. Неохотно просыпается старый лиман. Он еще тих, спокоен. Еще не озабочен дневными хлопотами. Свесив во сне головы-метелки, дремлют прибрежные камыши. Они тоже проснутся позднее, с первым дуновением утреннего ветра. Зато птицы уже давно в делах и заботах. Вывела на прогулку своих утят старая кряква. Увидев наш караван, утята жмутся к матери, но не убегают. Рыбаки им хорошо знакомы. Глухо хлопая большими крыльями, снялась в камышах серая цапля. Наверное, мы потревожили ее во время завтрака.
Вдали показывается густо поросший камышом пятачок суши.
- Видишь остров? – спрашивает у меня Георгий Иванович Семика, один из старейшин бригады. К нему я определен в ученики на эти несколько дней. – Сразу после войны мы с него песок в Ахтари[5] возили. Для строительства. Издали смотришь – сплошной камыш. А на самом деле в середке песок.
Георгий Иванович замолкает, но чувствую, что сказано им не всё.
- Когда пацаном был, помоложе, чем ты, часто ходил с батьком на рыбальство. Так вот помню, что боялись мужики этого острова. Обходили стороной. Старые люди говорили, что есть в нем какая-то сила. Не дай бог, ночью наткнутся на него рыбаки, ото, значит, до утра он их не отпустит. Так и будут ходить вокруг него, а оторваться не смогут.
- И с вами такое бывало?
- Та не-е, - уклончиво отвечает Георгий Иванович. – Это ж когда было! Наверное, еще до революции. Народ темный был, выдумлял, видать, всякое…
У острова мы останавливаемся. Бригадир решил здесь сделать замёт, то есть забросить невод. Выбор места – дело непростое. Надо, чтобы потом, при выборке невода, рыбакам не мешали ни ветер, ни волны, ни цепкие водоросли. А самое главное – чтоб была рыба!
Звучит команда бригадира, и в воду летит кляч – большое тяжелое бревно, к которому привязан конец сети. Кляч служит упором для невода. Теперь высыпается сама сеть, причем так, что в результате в воде образуется круг, диаметр которого достигает 100-200 метров. Сеть снова выбирается на баркас, круг медленно сжимается, и уже можно издали видеть бьющуюся в неводе рыбу.
Но вот невод сужен до минимума. Рыбаки сосредотачиваются, встают на заранее определенные места в лодках. Наступает самый ответственный момент во всем деле – подъем невода.
По команде рыбаки ритмичным движением рук – эй-раз, эй-два, эй-три – подтягивают концы сети к баркасам. Действия людей четкие, выверенные. Разговоры полностью отсутствуют. Если же кто-то вынужден вмешаться в дело словом, то при этом – я замечал – рыбаки не говорят, а кричат.
- Эй-раз, эй-два, эй-три, - отсчитываются секунды огромного физического и нервного напряжения. Ошибаться нельзя. Одно неверное движение, и добрая половина улова уйдет из невода.
Наконец, сильным рывком за оба конца сети рыбаки приводят невод в вертикальное положение, и, если операция была проведена быстро и четко, вся пойманная рыба – тарань, судаки, щуки, окуни – теперь уже в руках. Остается большими сачками вычерпать рыбу в лодки, рассортировать и разложить в ящики.
…Медленно движется рыбацкий караван к берегу. Тяжело груженные баркасы заметно осели в воде. Рыбаки довольны уловом. Теперь можно и расслабиться: шутливо поругать кого-то за нерасторопность, прикинуть, где следует сделать замёт завтра.
[1] Лиман - залив с невысокими берегами при впадении реки в море.
[2] Череда на местном наречии – стадо коров.
[3] Плавни - затопляемые весной низкие берега рек и лиманов, поросшие травой, камышом и кустарником.
[4] Баркас – большая рыбацкая лодка.
[5] Ахтари – более краткий вариант названия Приморско-Ахтарска, идущий от имени поселка, из которого вырос город.
Много-много лет спустя я решил подробнее изучить историю русско-венгерского конфликта середины XIX века, нами почти забытого, а для венгров и по сию пору памятного.
Дело в том, что национально-освободительное движение 1848-49-го годов – это пик, никогда более не повторявшийся, в становлении самосознания венгерской нации. Борьба против гнета Габсбургской монархии собрала воедино лучших сынов народа. Революцию возглавил пламенный венгерский патриот Лайош Кошшут, имя которого и сейчас является символом венгерской независимости. Соратником Кошшута и яростным трибуном освободительной революции стал национальный поэт Шандор Петёфи – один из основоположников венгерской литературы («венгерский Пушкин»), защитник интересов венгерского крестьянства. Петёфи – автор знаменитой «Национальной песни», которая воодушевила на борьбу с Габсбургами, практически, всё население страны. Восстание развивалось успешно. Не за горами была победа. И в этот момент напуганный австрийский император Франц Иосиф обратился за подмогой к русскому царю. Николай I проявил солидарность с австрийским «партнером», и двинул в Венгрию 11 донских казачьих полков.
Наши казаки-казаченьки порезвились в Венгрии на славу, добрую службу сослужили Габсбургам и всему тогдашнему европейскому "политикуму". Венгерская армия, успешно воевавшая с австрийцами, русскими казаками была разбита. В одном из сражений погиб и певец революции Шандор Петёфи. Многообещающая венгерская «весна» так и не принесла народу чаемых свободы, независимости, просвещения. И потому долго еще будет оплакиваться каждым новым поколением венгров.
…Программу о моих родных местах венгерские коллеги назвали «Kubányi tájak» – «Кубанские этюды». Режиссер предложил необычную форму записи текста. Вначале я на своем далеко еще не совершенном на тот момент венгерском языке начитывал несколько первых фраз каждой главки, а затем повествование подхватывал известный актер, народный артист Венгрии – имя его, к великому своему стыду, я запамятовал. Как мне объяснили, записать программу попросили именно его потому, что он тоже был крестьянского происхождения и родился в Хортобадьской степи – месте, отдаленно напоминающем нашу Кубань…