– Раз твоего отца больше нет, освобождай комнату! Мы переезжаем! – заявила свекровь на поминках. Но она не ожидала, что я расскажу всем, как она на самом деле «заботится» о родителях
Они молча пили чай, в маленькой кухни пахло свежеиспечённым яблочным пирогом, и воском от церковной свечи, которая догорала в блюдце. Годовщина, год, как не стало отца.
Аня перебирала старые фотографии, которые достала из комода. Вот отец, молодой, смеющийся, с ней, совсем маленькой, на плечах. Вот они вместе на даче, а вот эта, самая любимая: он в своей мастерской, учит её, семилетнюю, держать в руках рубанок. Помнила этот день так ясно, будто он был вчера.
Она не просто грустила, в этой квартире, в этих вещах она всё ещё чувствовала его присутствие. Особенно, в его комнате, которую сохранила в неприкосновенности.
— Хороший был человек, Семён, — вздохнула Тамара Павловна, её свекровь. — Простой, но надёжный.
Аня благодарно кивнула. Игорь, её муж, сидел рядом и молча гладил её по руке. Он был идеальным в этот вечер. Заботливым, чутким. Сам съездил в церковь, накрыл на стол, встретил свою мать. Искренне сочувствовал её горю, но не мог понять всей глубины её связи с этим местом. Для него это были просто «старые вещи отца его жены», не более.
Ужин закончился. Игорь пошёл на кухню мыть посуду, а Тамара Павловна не уходила, встала и, не спрашивая разрешения, прошла в ту самую комнату, папину мастерскую.
Аня последовала за ней, чувствуя необъяснимую тревогу.
Тамара Павловна стояла посреди комнаты и осматривалась, но это был не взгляд гостя, а взгляд оценщика. Брезгливо провела пальцем по пыльной поверхности чертёжного стола, посмотрела на палец и поморщилась.
— В общем, так, — сказала она, поворачиваясь к Ане. — Год прошёл, спектакль под названием «траур» окончен, пора возвращаться в реальность.
Аня замерла, не понимая, к чему она клонит.
— Эта комната, простаивает, собирает пыль, а живым людям нужно где-то жить. Мы со Степаном Аркадьевичем решили, что пора нам к вам переезжать. Игорь — наш единственный сын, и его прямой долг — заботиться о родителях на старости лет.
Сделала паузу, глядя на ошеломлённое лицо Ани.
— Так что в следующие выходные начинай потихоньку разбирать этот хлам, вещи будем перевозить.
— Тамара Павловна… Я не могу. Это… это папина мастерская, память.
— Мёртвым комнаты не нужны, а живым — очень даже, — отрезала свекровь, повернулась к дверям, где, услышав их голоса, появился Игорь.
— Игорь, ты жене своей объясни по-мужски, а то она у тебя в облаках витает, с покойниками разговаривает.
Игорь посмотрел на бледное лицо жены, потом на требовательное лицо матери.
— Мам, ну… давай не сейчас, неудобно как-то…
Потом повернулся к Ане, и в его глазах была мольба.
— Ань, ну… мама же как лучше хочет… для всех нас…
Тамара Павловна удовлетворённо хмыкнула.
— Я всё сказала, в субботу ждите.
Ушла, оставив за собой запах дорогих духов , Аня стояла посреди папиной мастерской, и её больше не согревали воспоминания. Единственный человек, который должен был встать рядом с ней и защитить, стоял в дверях, опустив голову, и не мог выдавить из себя ни слова.
***
Отказ Ани, стал для Тамары Павловны не поводом для диалога, а сигналом к началу полномасштабной войны. Она не кричала, не устраивала скандалов, методы были тоньше и гораздо мучительнее. Начала методичный террор по телефону.
Первый удар был нанесён по чувству долга.
— Анечка, здравствуй, это я. Не хотела тебя беспокоить, но просто не знаю, кому ещё позвонить… Степану Аркадьевичу сегодня опять скорую вызывали, сердце… Врачи говорят — нервное истощение. Он так переживает, ночами не спит… А откуда у него нервы, как думаешь? От того, что сын единственный, о родителях на старости лет не думает. А жена его, оказывается, покойников живым предпочитает. Я ему ничего не говорила, Анечка, честно! Он сам всё понял.
Аня сидела с телефоном в руке и чувствовала, как пальцы сжимаются. Она, внучка врачей, знающая цену здоровью, теперь косвенно становилась причиной сердечного приступа свёкра.
Второй удар был нанесён по их общему будущему, по кошельку. Голос свекрови сменился с трагического на деловой.
— Я тут села, посчитала… — заговорила через день. — Если мы, как люди белые, переедем к вам, нашу-то двушку можно сдавать. Это же, по нынешним ценам, тысяч сорок в месяц чистыми! Сорок! Это же какая прибавка к вашему бюджету! Можно будет Игорю наконец-то машину нормальную купить, а то ездит на этой развалюхе, стыдно смотреть! Или ты хочешь, чтобы мой сын из-за твоих мёртвых железок в нищете прозябал и на всём экономил?
Она пыталась её подкупить, вбить клин между ней и Игорем, выставив Аню тормозом на пути к их общему благополучию.
Третий удар был по самому больному — по общественному мнению, по стыду.
— Мне тут соседка наша, тётя Валя, с первого этажа, звонила, — голос Тамары Павловны. — Спрашивает так, между делом: «Что же это, Павловна, сынок-то твой стариков к себе не забирает? Не по-людски это как-то». Анечка, мне так стыдно было, ты не представляешь! Я не знала, куда глаза деть! Что люди-то подумают?! Что вы нас, родителей, на старости лет бросили! Доживать свой век в одиночестве!
Каждый звонок был как выверенная пытка. Тамара Павловна не давала ей опомниться, загоняя в угол, заставляя чувствовать себя виноватой, жадной, бессердечной, плохой дочерью, плохой женой.
Аня отчаянно пыталась поговорить с Игорем вечером на кухне, но увидев её серьёзное лицо, тут же включал погромче телевизор. Пыталась завести разговор на прогулке в парке, но он утыкался в телефон, отвечая односложно: «Да», «Нет», «Не знаю».
— Игорь, нам нужно поговорить о твоей маме!
— У меня голова болит.
— Она терроризирует меня! Сводит меня с ума!
— Ань, я устал на работе, давай не будем об этом.
Он не просто молчал, а уходил от этого разговора, строил вокруг себя стену из усталости, головной боли, срочных рабочих писем. Панически боялся разговора и выбора, который ему предстояло сделать.
Однажды, Аня вспомнила тот случай в самом начале их отношений. Они сидели у него в гостях, и она листала его детский фотоальбом. На одной из страниц увидела фотографию незнакомого, красивого, улыбающегося мужчины, который держал на руках маленького Игоря.
— Ой, а это кто? — спросила повернувшись к Тамаре Павловне, и в тот же миг улыбка исчезла с лица свекрови. В её глазах Аня увидела такую боль, что ей стало страшно. Тамара Павловна молча встала, закрыла альбом и ушла в другую комнату.
Игорь подошёл к ней и тихо сказал:
— Не спрашивай об этом пожалуйста, никогда.
И она не спрашивала, на всю жизнь поняла, что за этим молчанием, за этой фотографией скрывается страшная семейная тайна, о которой не принято говорить. И теперь, видя, как её муж впадает в ступор при одном упоминании матери, она начала догадываться, что корни его страха уходят в старую историю.
***
Террор продолжался. Две недели непрерывных, выматывающих звонков, бессонных ночей Ани и отстранённости Игоря. Её собственная квартира, превратилась в камеру пыток, где телефонный звонок был сигналом к началу новой экзекуции.
Взрыв произошёл в пятницу вечером. Игорь, как всегда, сидел за своим компьютером, погружённый в мир программных кодов. Аня вошла в комнату, встала за его спиной и молча выключила сетевой фильтр, экран монитора погас.
— Что ты делаешь?! У меня работа не сохранена!
— А у меня — жизнь не сохранена, Игорь! Я больше так не могу! Слышишь?! Не могу! Что с твоей матерью не так?! Почему она так одержима этой квартирой, этой несчастной комнатой?! Объясни мне! Я имею право знать!
— Я не хочу об этом говорить.
— А я хочу! Я твоя жена! Чёрт возьми! Не просто соседка по квартире! И если ты сейчас, сию минуту, не поговоришь со мной, как с женой, то можешь собирать свои вещи и ехать к своей маме! Утешать её! Жить с ней! Делать всё, что она скажет!
И тут его прорвало, вскочил, опрокинув стул.
— Ты правда хочешь это знать?! Да?!
Он замолчал, тяжело дыша, и Аня увидела, как по его щекам текут слёзы. Впервые за все годы их брака.
— Да потому что её первого мужа, моего родного отца, насмерть придавило бетонной плитой на стройке! Ему было тридцать пять, Аня!
Провёл дрожащей рукой по лицу.
— За месяц до этого он нашёл какую-то «шабашку» на Севере. Деньги хорошие обещали, на кооперативную квартиру можно было заработать. А она… она устроила ему жуткую истерику. Вцепилась в него, плакала, кричала, что не пустит, что не проживёт без него полгода и он остался, пошёл на эту грёбаную стройку… И погиб.
Он рухнул на диван и закрыл лицо руками.
— И она, всю свою проклятую жизнь винит себя. Уверена, что это она его убила, если бы тогда его отпустила, он был бы жив. Она живёт с этим адом внутри уже тридцать лет.
Аня слушала, и её гнев, обиды, страдания — всё это казалось таким мелким по сравнению с этой чудовищной трагедией.
— А неделю назад, я, идиот, сказал тебе, что мне предложили хороший проект в Праге, на полгода. Она услышала, стояла в коридоре и у неё в голове всё перемкнуло. Решила, что я — это он, что я тоже уеду и не вернусь, что история повторится. Она хочет не просто переехать, а запереть меня здесь, в этой квартире рядом с собой. Чтобы я никуда не делся! Довольна?! Ты это хотела услышать?!
В комнате повисла оглушительная тишина, мир Ани перевернулся. Смотрела на взрослого, сильного мужчину, который плакал сейчас, как ребёнок. И она посмотрела на свекровь другими глазами, перед ней больше не было жадной, властной мегеры, а была обезумевшая от горя и страха женщина, которая в своей панической попытке предотвратить повторение прошлого была готова разрушить настоящее.
Ненависть ушла, а на её место пришла жалость ко всем ним. К этой искалеченной семье, которая десятилетиями жила в тени одной-единственной смерти.
Вечером, когда он немного успокоился, подошла к нему.
— Игорь, я всё поняла, я не буду воевать с твоей мамой, это бессмысленно. Но и мастерскую я не отдам, не потому, что это память, а потому, что это мой рубеж, если я уступлю сейчас, она никогда не остановится.
Взяла его руку.
— Теперь выбор за тобой, с ней должен говорить ты. Не как с врагом, а как со своей несчастной матерью, которую ты любишь. Ты должен найти слова, должен вытащить её из этого прошлого и освободить её от этого страха, который калечит и её, и тебя, и наш брак. Если ты не можешь, то должен освободить меня от этого. Это твой выбор, Игорь и тебе придётся его сделать, стань наконец взрослым, не для меня, а для себя.
***
На следующий день он уехал к родителям. Вернулся поздно вечером. Она ждала его, сидела на кухне, глядя на огни ночного города. Услышала, как он вошёл, молча сел за стол и уронил голову на руки.
— Она… она ничего не слышит.
Долго молчал, собираясь с силами.
— Я говорил ей всё: про нас, что я люблю тебя, что нам нужно своё пространство, что я не отец, и я не собираюсь умирать. Я говорил, что её страх разрушает нашу семью…
Поднял на неё глаза, и в них было такое отчаяние, что у Ани сжалось сердце.
— А она… просто плакала, смотрела на меня, как на предателя, говорила, что я неблагодарный сын, что хочу её бросить, оставить одну, как все… Что отец бы так никогда не поступил, он всегда ставил семью на первое место…
— Ань… Может, и правда… давай уступим? Ну что тебе эта комната? Ну, разберём пока… временно, сложим вещи в гараж. Она успокоится, и всё потихоньку наладится. Ну пожалуйста… давай просто сделаем так, чтобы… чтобы всем было спокойно.
В этот момент, слушая его умоляющий голос, Аня поняла, что всё кончено. Он сделал свой выбор, выбрал не её, не мать, а привычный путь наименьшего сопротивления. Он никогда не повзрослеет.
Она молча встала, подошла к нему и погладила его по голове, поднял на неё глаза, полные надежды, думал она согласилась.
А она просто развернулась и ушла в спальню.
На следующий день, пока он был на работе, собрала его вещи. Когда пришёл домой, сумки стояли в прихожей, посмотрел на них, потом на неё и всё понял.
— Я не могу жить с тобой, Игорь. Не потому, что я не люблю тебя. Я люблю, и наверное, всегда буду любить.
Сделала паузу, подбирая слова.
— Я ухожу, потому что ты не можешь защитить ни меня, ни себя. Ты очень хороший, добрый человек, но ты не мужчина, Игорь, ты испуганный мальчик своей несчастной мамы. Я не могу быть твоей мамой, я хотела быть твоей женой.
Она уходила от любимого, но безнадёжно слабого человека, которого ей было до боли в сердце, жаль.
— Прощай.
Открыла дверь.
— Аня, подожди! А куда ты?
— Я? — посмотрела на него в последний раз. Я— в свою жизнь, а ты остаёшься в своей.
Закрыла за ним дверь, оставив одного посреди его рухнувшего, так и не повзрослевшего мира.