Алиса отжимала тряпку над ведром.
Руки покраснели от холодной воды и моющего средства, кожа на пальцах стянулась, стала чужой, и когда Алиса провела ладонью по лбу, почувствовала, как липкие волосы прилипли к вискам.
В комнате матери, как всегда, было душно и одновременно холодно — странное сочетание, рождавшееся от работы батареи и приоткрытой форточки: закрыть нельзя, иначе запах лекарств и болезни становится невыносимым.
Мать лежала на высокой кровати с никелированными спинками, той самой — ещё советских времён, скрипевшей при каждом движении, словно старушка, жалующаяся на прожитые годы. Бордовая покрывала сбилась к изножью, простыня смялась в складки, и Алиса в который раз за день расправляла её, стараясь не потревожить мать, дремавшую с приоткрытым ртом — отчего казалась особенно беззащитной и жалкой.
За окном ноябрь полноправно хозяйничал в голых ветвях тополей, гонял по двору пожухлую листву, бил дождём по стеклу, словно требовал впустить себя внутрь — в дом, где ещё теплилась жизнь. Алиса посмотрела на серое небо, низко нависшее над крышами, и подумала, что её жизнь четыре года похожа на этот ноябрь — серая, промозглая, без просвета.
Четыре года назад врачи озвучили диагноз, от которого земля уходит из-под ног, и с тех пор Алиса существовала в режиме, где сутки делились не на день и ночь, а на приёмы лекарств, смену белья, кормёжку и редкие передышки — когда можно было просто посидеть на кухне и смотреть в окно, ни о чём не думая.
Муж говорил, она превратилась в тень, и был прав: Алиса стала невесомой, незаметной, растворилась в бесконечных хлопотах, как сахар в горячем чае.
Мать открыла мутные глаза, с желтоватыми белками, когда-то в них читалась железная воля — теперь только усталость и капризность. Мать недовольно поморщилась:
— Алиска, ты опять эту гадость налила! — кивнула на стакан с остывшим компотом на тумбочке.
— Я же говорила, я это не пью.
Алиса устало вздохнула, взяла стакан, понесла на кухню:
— Мам, тебе врач сказал пить больше жидкости…
Врач! — мать презрительно фыркнула, во фырканье слышалась вся её прежняя властность, которую не смогла сломить даже болезнь. — Врачи теперь такие, что лучше бы не говорили ничего!
Алиса молча вылила компот, ополоснула стакан, налила воды из фильтра. Спорить бессмысленно — усвоила в детстве: любое возражение будет растоптано, как сухой лист под каблуком. Мать всегда знала лучше и по-прежнему управляла Алисой интонациями. Вернувшись, поставила стакан на тумбочку, принялась взбивать подушки.
Пуховая перина прогнулась, образовав яму, и нужно было аккуратно приподнять мать. Алиса обхватила её за плечи — кости под рубашкой были острые, птичьи. Мать застонала:
— Больно же, дура. Осторожнее!
— Прости, мам…
Алиса всегда просила прощения. За то, что не так взяла, не так подняла, не так посмотрела. Слово «прости» стало натурой, дежурной фразой, вылетавшей автоматически, как дыхание.
Наконец подушки были взбиты, мать устроена поудобнее. Алиса собралась выйти — готовить обед, но мать окликнула:
— Алиска, погоди! Сядь!
Алиса послушно села на край кровати, сложив руки на коленях. Мать долго смотрела, в её взгляде было что-то тревожное.
— Ты похудела, — наконец сказала. — Совсем на скелет стала похожа. Михаил тебя кормить перестал?
Алиса попыталась улыбнуться:
— Да нет, мам. Просто устаю много. Времени на еду не остаётся…
— Времени… — мать покачала головой. — Вечно ты себя на последнее место ставишь. Всегда была такой. Удобной.
В последнем слове звучало что-то презрительное, но Алиса промолчала. Мать была права — она всегда была удобной. Удобной дочерью, которая не спорит, удобной женой, которая не требует, удобным человеком, по которому можно ходить, как по ковру, не боясь споткнуться.
Мать вздохнула, хрипло — будто воздух с трудом продирался сквозь что-то плотное в груди.
— Алиска, мне плохо. Я чувствую, что скоро… Не спорь, не надо, — подняла руку, когда Алиса попыталась возразить. — Я знаю своё тело. Оно еле держится. Дела надо решать. Земные.
Алиса похолодела. Разговоры о смерти пугали её, хотя она прекрасно понимала: врачи сказали — это вопрос времени.
— Мам, не надо об этом…
— Надо, — жёстко оборвала мать. — Думаешь, о чём ангелы поют? Дом надо оформлять. Завещание писать.
Алиса моргнула в растерянности.
— Завещание? Зачем? Я же твоя дочь, всё равно мне достанется…
Мать усмехнулась — кривая усмешка, от которой стало не по себе:
— Дура ты, Алиска. Всегда была наивной. Думаешь, всё само решится? Нет. Всё оформить надо, чтобы потом проблем не было. Михаил у тебя толковый. Он разберётся, пусть поможет.
Алиса кивнула, хотя внутри всё сжалось тревогой, смутной, как предчувствие грозы.
Аккуратно поправила покрывало, потом вышла из комнаты, плотно закрыв за собой дверь.
На кухне пахло вчерашним борщом. Алиса открыла форточку — в комнату ворвался холодный ветер, принёс с собой запах мокрой листвы и дождя.
Достала из холодильника курицу, нарезала на порционные куски, но руки дрожали, нож соскальзывал.
Почему мать заговорила сегодня о завещании? Почему упомянула Михаила?
Алиса отогнала мысли, но они роились, как мухи над забродившим компотом.
Михаил… муж. Вместе 12 лет, и Алиса до сих пор не знала — любит ли его? Заботилась, готовила, стирала, поддерживала — но любовь ли это?
В последние годы Михаил изменился. Или она раньше не замечала? Он стал раздражительным, требовательным. Его забота о матери была наигранной, как у актёра, который чрезмерно старается понравиться публике.
Алиса разделала курицу, бросила в кастрюлю, залила водой. Пока бульон закипал, чистила картошку. В монотонности была отдушина: чистить, резать, варить… понятно, знакомо, не требует думать.
Входная дверь хлопнула — вернулся Михаил.
Алиса услышала, как он снял ботинки, повесил куртку, через минуту появился в кухне — плотный мужчина, с начинающей лысеть головой, в поддельной брендовой кофте, которая топорщилась на животе.
Михаил улыбнулся, но улыбка не коснулась глаз — мелких, цепких, которые сейчас оценивающе скользнули по кухне.
— Привет, Алис. Как мать?
— Так же. Слабая.
Михаил кивнул, прошёл к холодильнику, достал молоко, отпил прямо из пакета. Алиса поморщилась — просила так не делать, но Михаил всегда отмахивался.
— Сегодня продукты привёз, — сказал Михаил, ставя пакет на стол. — Гречку, масло, сахар… Опять денег кучу оставил.
— Спасибо, Миш.
— Да не за что. Только не знаю, долго ли так протянем, — вздохнул, чуть слишком театрально. — Коммуналка дорогая, лекарства, продукты… Все деньги сюда уходят.
Алиса виновато опустила голову. Михаил часто напоминал, сколько тратят на мать, и каждый раз она ощущала себя обузой.
— Скоро отопительный сезон в полную силу войдёт, — продолжал Михаил, доставая сахар. — Счета вырастут. Дом большой, батарей много. Твоя мать привыкла, чтобы жарко было.
— Я знаю, Миш. Прости…
— Да ладно, что извиняться, — Михаил подошёл, обнял за плечи. — Мы же семья. Помогать должны друг другу. Просто думать надо, как дальше жить.
Алиса хотела спросить, что он имеет в виду, но Михаил уже выпустил её и направился в комнату матери. Алиса слышала, как он постучал, вошёл — загудел его голос, бодрый, приветливый, и в ответ — тонкий голос матери.
Минут через двадцать Михаил вернулся на кухню, довольный, в глазах читалось удовлетворение, словно кот, только что отведавший сметану.
— Твоя мать сказала, что хочет завещание оформить, — сообщил он, усаживаясь за стол. — Правильно решила. Всё надо делать по закону.
Алиса разлила суп по тарелкам, поставила одну перед мужем.
— Да, она мне тоже говорила.
— Я ей объяснил, как это важно, — продолжал Михаил, макая хлеб в бульон. — Чтобы потом никаких проблем с налоговой не было, с оформлением. Волокита сейчас жуткая. Конторы заставляют бегать — справку принеси, печать не ту поставил…
Алиса кивнула. Она действительно боялась этих хождений по инстанциям, бесконечных очередей, хамства чиновников.
— Я знаю хорошего нотариуса, — Михаил не поднимал глаз от тарелки. — Быстро всё оформит, вызову на дом, чтобы матери не тащиться.
— Это хорошо. Но когда?
— На днях договорюсь.
Михаил доел суп, вытер рот салфеткой, встал.
— Я к себе, отдохну. А ты тут прибери, ладно? Опять везде пыль.
Алиса молча кивнула и принялась убирать со стола. Руки двигались по памяти, но мысли крутились вокруг завещания, нотариуса, документов. Что-то в этом было неправильное, фальшивое, но она не могла понять, что.
Остаток дня прошёл, как в тумане. Алиса кормила мать, меняла бельё, давала лекарства, убирала комнаты. Михаил сидел в спальне у компьютера, что-то печатал, разговаривал по телефону в полголоса.
К вечеру мать задремала, и Алиса наконец села в кресле у окна с чашкой чая. За окном — фонари во дворе, жёлтые круги на мокром асфальте. Алиса смотрела на привычный двор: покосившиеся качели, гаражи напротив, старая липа у подъезда.
Вспоминала себя двадцать лет назад — весёлую, звонкую, с длинной косой и вечными ссадинами на коленках. Брат Игорь тогда ещё жил с ними, дом наполняли его громкий голос, тяжёлая поступь, запах сигарет, которые он курил на балконе, несмотря на мамины крики.
— Игорь… — Алиса закрыла глаза. Вспомнила сцену, от которой до сих пор болело и было стыдно.
Ей двадцать два, Игорю двадцать девять. Он связался не с теми, получил срок — пять лет. Мать рыдала, стыдилась, неделю не выходила из комнаты.
Когда Игорь вернулся после освобождения, мать стояла на пороге, скрестив руки. Лицо каменное.
— Убирайся. У меня нет сына зека.
Игорь молчал, только смотрел на мать, и в его глазах была такая боль, что Алиса чуть не заплакала.
— Мам, ну пусти его. Это же Игорь, твой сын!
Мать повернулась, в глазах её был гнев, Алиса отступила.
— Молчи! Мне не нужен сын, который позорит семью! Пусть убирается!
Игорь посмотрел на Алису — в этом взгляде была молчаливая мольба: заступись, скажи что-нибудь, не дай меня выгнать.
Но Алиса промолчала. Стояла как истукан, потому что боялась матери, боялась её гнева, боялась, что её выгонят следом.
Игорь медленно кивнул, будто понял. Развернулся и ушёл — не сказал ни слова. Дверь закрылась тихо, и это было страшнее любого крика.
С тех пор Алиса его не видела. Слышала только от знакомых: устроился, живёт где-то, не пропадает. Говорили, связан с криминалом, к нему лучше не соваться. Алиса боялась встретить брата — боялась его взгляда, презрения за то, что предала его молчанием.
И теперь мать умирает, а Игорь даже не знает. Или знает — но не приходит. Алиса вытерла слёзы.
Она всегда была удобной, безвольной, боящейся конфликтов. Даже брата не смогла защитить.
продолжение