Часы на стене пробили десять вечера. Алиса встала, потянулась — спина ныла от усталости — и пошла проверить мать. Та спала, дыша тяжело и хрипло. Алиса поправила одеяло, выключила настольную лампу и тихо вышла.
В квартире было темно и тихо. Михаил уже спал в спальне, посапывая ровно и спокойно. Алиса прошла на кухню, налила себе воды, присела за стол, не включая свет. В окно смотрела ночная темнота, разбавленная редкими огоньками в соседних домах.
Вдруг из спальни послышался приглушённый голос Михаила. Алиса насторожилась — он разговаривал по телефону, тихо, почти шёпотом, но в ночной квартире слова слышались отчетливо.
Михаил говорил в полголоса:
— Нужно успеть, пока старуха ещё в сознании... Да какая разница, она же всё равно... Нотариуса, найди знакомого, который не будет вопросов задавать. Оформим всё чисто, по документам. Главное — чтобы она подписала, пока голова варит. А там уже... Сам понимаешь.
Алиса зажала рот рукой, чтобы не закричать. Сидела в темноте, ледяной паралич медленно расползался по телу.
— Дом хороший, в центре, — голос Михаила потеплел, прозвучала жадность. — Я цену узнавал: миллионов десять потянет, если продать. А можно и сдавать. Или сами переедем, эту квартиру нашу продать...
Алиса не помнила, как добралась до комнаты. Легла на кровать, не раздеваясь, натянула одеяло до подбородка, лежала, глядя в потолок, по которому бродил свет от фонаря за окном. В голове была пустота, звенящая, белая, как зимнее поле после метели.
Михаил хочет заполучить мамин дом. Он планирует это, разговаривает с кем-то, договаривается. А она, Алиса, слепая дура, ничего не замечала. Все эти месяцы, когда он изображал заботу, таскал продукты, был мил с матерью — всё было игрой, расчётом, подготовкой к тому, чтобы отнять дом, который семье принадлежал больше сорока лет.
Алиса не спала до утра. Лежала и слушала, как мать кашляет в соседней комнате, как за окном шумит ветер, как хрипло дышит муж в спальне.
И думала, что её жизнь похожа на старый дом — снаружи вроде крепкий, внутри трещины ширятся, и скоро всё рухнет.
К утру она так ничего и не придумала. Как спросить Михаила? Как узнать — правда ли то, что она слышала? Может, ей показалось? Может, он обсуждал что-то другое? Но глубоко внутри, там, где живёт та правда, которую не хочется признавать, Алиса знала — не ошиблась.
Михаил готовил ловушку, а она, как всегда, была слишком слепа и покорна, чтобы вовремя её заметить.
Когда в окно просочился серый рассветный свет, Алиса поднялась с кровати. Лицо в зеркале было бледным, под глазами темнели круги. Она умылась, надела халат и пошла к матери. Мать уже не спала, лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок.
— Мам, как ты? — тихо спросила Алиса.
Мать медленно повернула голову.
— Плохо, Алиска. Очень плохо. Чувствую, недолго мне осталось.
Алиса присела на край кровати, взяла материнскую руку — сухую, холодную, с выступающими венами.
— Не говори так…
— А что говорить? — мать закашлялась, Алиса подала ей воды.
— Вот и хорошо, что Михаил твой толковый. Поможет с документами. А то ты одна не справишься. Ты слабая, Алиса. Всегда была слабой.
Алиса молчала. Что могла она сказать? Сказать, что подслушала ночной разговор мужа, что он что-то замышляет? Но доказательств нет — только слова, шёпот в темноте. А мать всегда верила Михаилу больше, чем Алисе.
— Хорошо, мам, как скажешь, — тихо произнесла Алиса и вышла из комнаты с тяжёлым, давящим ощущением — будто сделала ещё один шаг к пропасти, край которой уже близко.
Утро встретило её серым светом, сочившимся сквозь мутные стёкла. День не хотел начинаться, с неохотой расползался по комнатам.
Алиса сидела за кухонным столом, обхватив чашку со стынущим чаем, и смотрела на дверь спальни, из-за которой вот-вот должен был появиться Михаил.
Ночь не принесла ни сна, ни ответов — только новые вопросы копошились в голове. Спросить? Прямо спросить про ночной разговор? Но Алиса уже знала — не решится, язык прилипнет к небу, горло сожмётся — и снова промолчит, как промолчала тогда, когда мать выгоняла Игоря.
Слабая. Мать была права, Алиса всегда была слабой, удобной, безвольной — тряпкой, о которую вытирают ноги.
Дверь открылась, Михаил вышел — свежий, выспавшийся, в домашних штанах и майке, из-под которой выпирал живот. Зевнул, потянулся, направился к плите.
— Доброе утро. Что-то ты рано встала, — бодро произнёс Михаил.
Алиса попыталась улыбнуться, вышло криво.
— Не спалось.
— Переживаешь за мать? — Михаил включил чайник, достал масло и хлеб.
— Понимаю. Тяжело это всё.
Алиса смотрела на его спину, на уверенные движения, на то, как он жуёт хлеб, и не могла поверить, что этот человек способен на подлость. Но ночной разговор не выдумка, не мираж — он действительно говорил о доме, чтобы успеть, пока мать в сознании.
Михаил обернулся. Алиса быстро опустила глаза в чашку.
— Ты что-то хотела сказать? — спросил, прищурившись.
— Нет. Ничего…
Михаил пожал плечами, допил чай, поставил чашку в раковину.
— Ладно. Мне пора на работу. Вечером вернусь поздно, совещание. Ты тут справишься?
— Справлюсь.
Он ушёл, и Алиса осталась одна с чувством — упустила что-то важное, что следовало всё же спросить, потребовать ответа. Но страх оказался сильнее, она вновь сдалась без боя себе самой.
Мать в то утро была особенно капризной: отказалась от каши, обругала вчерашний суп, жаловалась на подушки, на свет, хотя шторы были плотно задёрнуты.
Алиса терпеливо всё переделывала — меняла положение подушек, приносила свежий компот, открывала и закрывала форточку — пока мать не устала ворчать и не задремала.
День тянулся, как липкая карамель. Алиса стирала бельё и развешивала его на балконе, где ветер трепал простыни, как паруса призрачного корабля. Готовила обед, который никто толком не ел. Пила чай и снова думала, думала, думала.
К вечеру Михаил вернулся, в хорошем настроении, принёс пакет с продуктами и даже заварные пирожные, которые Алиса любила в детстве.
— Держи, — протянул коробку. — Побалуй себя.
Алиса взяла коробку, не зная, что сказать. Почему он купил пирожные? Никогда раньше не покупал. Это подозрительная доброта — как улыбка того, кто знает, что ты пойдёшь ко дну, а он останется на плаву.
— Спасибо.
Михаил пошёл к матери. Алиса слышала его мягкий, обволакивающий голос:
— Как себя чувствуете сегодня? Плохо? Я понимаю, тяжело. Мы с Алисой всё делаем, чтобы вам было легче… Но болезнь — штука злая.
Мать что-то отвечала слабым голосом, а Михаил продолжал всё той же тягучей, масляной интонацией:
— Знаете, я тут подсчитал расходы. Лекарства ваши — самые дорогие, импортные, мы покупаем постоянно. Продукты диетические, специальные. Коммунальные платежи за такой большой дом — это немало. Мы с Алисой последнее отдаём, лишь бы вам помочь. Я даже кредит взял на эти лекарства, честно говоря…
Алиса замерла у двери. Кредит? Михаил никогда не говорил о кредите.
— Миша, прости, — виновато пробормотала мать. — Я не хотела вас разорять…
— Да что вы! — Михаил добродушно рассмеялся. — Мы же семья. Для семьи ничего не жалко. Просто надо понимать, что после... Ну когда вас не станет, не дай бог, конечно, но всё же. Нам придётся как-то эти долги выплачивать. Поэтому важно, чтобы всё было правильно оформлено юридически.
— Ты о завещании? — мать закашлялась.
— Да. Я нотариуса завтра вызвал. Приедет с утра, всё оформим как положено. Не надо никуда ехать, он сам придёт.
— Хорошо, Миша. Хорошо. Ты молодец. Алисе повезло с тобой…
Алиса отошла от двери. Внутри всё кипело от возмущения и бессилия.
Он лжёт. Манипулирует матерью, рассказывает про кредиты, про жертвы, только чтобы заполучить дом. И мать верит ему, а не ей — дочери, которая четыре года не спит, ухаживает за ней.
Что она могла сделать? Ворваться, закричать, обвинить Михаила во лжи? Мать не поверит. Скажет, что Алиса завидует, что неблагодарная. А Михаил только пожмёт плечами и изобразит обиду.
продолжение