Часть 11: Побег
Последней каплей, переполнившей чашу терпения, стала та самая открытая, циничная измена. На седьмом месяце беременности Мурад пропал на целые выходные. В доме повисла тягостная, лживая тишина. Свекровь, Зарипат, ворчала, не глядя на Зухру, будто оправдываясь перед кем-то: «Уехал по срочному делу. К родственникам в соседний район. Скот помогал лечить. Мужская работа».
Но Зухра, сердце которой сжалось в комок ледяного предчувствия, в понедельник утром, украдкой, нашла возможность позвонить дедушке Шамилю. Она спросила о чем-то нейтральном, о погоде, о здоровье бабушки, а потом, будто невзначай, упомянула: «Мурад в отъезде, говорит, в соседнем районе работу делал».
Старик, ни о чем не подозревая, тут же ответил: «Какой там район, дитятко? Я его вчера в нашем селе видел, на той шумной свадьбе. У Мадины той самой. Веселился, плясал, ничего не боясь».
Мир для Зухры в тот миг перевернулся. Он не просто изменил. Он делал это открыто, демонстративно, плевать хотел на ее чувства, на ее положение, на будущего ребенка. Он был на свадьбе у своей любовницы, пока она, его законная беременная жена, сидела в четырех стенах, как затворница.
Когда Мурад вернулся домой вечером в понедельник, он был спокоен и даже немного оживлен. Он вошел, снял куртку и направился к столу. Зухра встретила его, стоя посреди комнаты. Она не плакала. Слез больше не было. Была только пустота и холодная, стальная решимость.
«Ты был у нее? На свадьбе? У Мадины?» — ее голос прозвучал непривычно ровно и тихо.
Он на секунду замер, затем медленно повернулся к ней. На его лице не было ни смущения, ни раскаяния. Лишь легкое раздражение и усталая покорность судьбе.
«А что такого? — спросил он, пожимая плечами. — Я мужчина. У меня могут быть увлечения. Ты моя жена, носи моего ребенка, и этого с тебя достаточно. Не нравится? Терпи. Другого выхода у тебя все равно нет».
В эту секунду в Зухре что-то окончательно и с оглушительным треском сломалось. Все страхи, стыд, наивные надежды — все смелось, как пыль ураганом, и уступило место единственной, ясной и холодной мысли: она не может оставаться здесь. Она не может растить своего ребенка, свою дочь, в этой атмосфере лжи, унижения и тотального неуважения. Она не может позволить, чтобы ее ребенок считал такие извращенные отношения нормой, чтобы дочь росла с мыслью, что так и должны строиться семья и любовь. Это было бы предательством по отношению к ней.
Решение было принято. Оно пришло не как порыв отчаяния, а как единственно возможный, пусть и отчаянный, план спасения. У нее были немного денег, которые она тайком откладывала из тех копеек, что давала ей бабушка Заира. Она берегла их на черный день. Этот день настал.
Она стала готовиться. Тайком, украдкой, в те редкие минуты, когда она оставалась одна в доме, она собирала свой нехитрый скарг в небольшую, неприметную сумку. Туда же, завернув в полиэтилен, она положила свои документы и заветное письмо от Аиши. Она написала короткую записку бабушке и дедушке, дрожащей рукой выводя слова: «Простите меня, родные. Я не могу больше. Я люблю вас. Не беспокойтесь, я доберусь до Москвы, до своих». Она знала, что если ее поймают, последствия будут ужасны. Ее могут силой вернуть, запереть, а ребенка после рождения забрать. Этот побег был ее русской рулеткой.
И вот настала ночь. Глубокая, безлунная, когда весь аул, казалось, вымер. Дождавшись, когда в доме установится мертвая тишина и тяжелое дыхание сна, она, затаив собственное дыхание, поднялась с кровати. Семь месяцев беременности делали ее медлительной и неповоротливой, каждый шаг давался с трудом, отзываясь тяжестью в спине и ноющей болью в ногах. Она взяла свою сумку и, как тень, выскользнула из комнаты, прислушиваясь к каждому шороху. Скрип половицы под ногой заставил ее застыть от ужаса, сердце бешено колотилось в груди, угрожая вырваться наружу. Но в доме было тихо.
Она неслышно проскользнула через двор и вышла за калитку. Темные, пустынные улицы аула казались лабиринтом, ведущим то ли к свободе, то ли к гибели. Она шла, почти не дыша, прижимая сумку к груди, к своему животу, где ребенок, будто чувствуя ее страх, затих. Она шла к трассе, где знала, что ночью иногда останавливаются междугородние маршрутки, следующие в город.
Дорога до города стала для нее бесконечным кошмаром наяву. Она села в первую попавшуюся полупустую маршрутку, забившись в самый угол. Всю дорогу она не смыкала глаз, впиваясь взглядом в темное окно, боясь увидеть в нем погоню. Каждый поворот, каждый свет фар встречной машины заставлял ее сжиматься в комок от страха. Ребенок внутри нее бился тревожно и беспокойно, будто разделяя ее панику. Она гладила живот, шепча сквозь зубы: «Все хорошо, малыш. Все хорошо. Мы едем домой».
Ранним утром, седым и промозглым, маршрутка высадила ее на знакомой окраине Москвы. Она шла по спящим улицам, не чувствуя усталости, ведомая лишь одним инстинктом — добраться до родного порога. И вот она стоит у знакомой двери своей московской квартиры. Подняв дрожащую руку, она нажала на звонок.
Прошла вечность, прежде чем дверь со скрипом открылась. На пороге стояла ее мать, Зулейха, в помятом халате, с заспанным, непонимающим лицом. Увидев бледную, изможденную, до неузнаваемости похудевшую дочь с огромным животом и маленькой сумкой в руках, она застыла в шоке, не в силах вымолвить ни слова.
«Мама...» — это было единственное слово, которое смогла выдавить из себя Зухра. Больше сил не оставалось. Глаза ее закатились, ноги подкосились, и она, невесомая, как пушинка, рухнула без чувств на холодный кафель родного порога.
Часть 12: Кровь и прощение
В квартире воцарился хаос. Крик матери, топот ног, испуганные голоса. Отца, Аслана, разбудил переполох. Он выбежал из спальни и увидел на полу в прихожей бледную, безжизненную дочь, а над ней — рыдающую жену. Лицо его, сначала помрачневшее от гнева, исказилось от ужаса. В этот миг он увидел не «опозорившую» семью грешницу, а свое умирающее дитя.
«Скорая! Немедленно вызывайте «Скорую»!» — проревел он, и в его голосе был не приказ, а отчаянная мольба.
Пока они ждали врачей, пытаясь привести Зухру в чувство, растерянные и испуганные, Аиша, вызванная паническим звонком матери, уже мчалась . В квартире царила напряженная, гнетущая тишина, нарушаемая лишь прерывистыми всхлипываниями Зулейхи. Аслан молча смотрел на дочь, лежащую на диване, его скулы были напряжены до боли. Он не смотрел на нее с упреком. Он смотрел с ужасом.
Приехавшие врачи «Скорой» быстро осмотрели Зухру. Их диагноз был суров и безжалостен: «Сильнейшее нервное истощение, крайняя степень физического переутомления, обезвоживание и, что самое опасное, угроза преждевременных родов на фоне стресса. Немедленная госпитализация на сохранение».
Эти слова — «угроза преждевременных родов» — будто обухом ударили по Аслану. Впервые за все эти месяцы гнева и осуждения он с предельной ясностью увидел, к чему привело его решение, его слепое следование обычаю. Он отдал свою дочь, свою кровь, на растерзание. Он видел перед собой не провинившуюся девчонку, а мать его будущего внука, стоящую на грани жизни и смерти.
После отъезда «Скорой» он собрал дома жену и Аишу. Он стоял перед ними, и его могучая, всегда такая прямая спина, сейчас была сгорблена.
«Я был не прав, — прозвучали его слова, тяжелые, как камни. — Я совершил ужасную ошибку. Я отдал свою дочь, своего ребенка, на растерзание волкам, руководствуясь не любовью, а глупой, слепой гордостью и страхом перед сплетнями. Я думал о чести семьи, но забыл о чести своего отцовского сердца. Дочь... наша дочь... она важнее всех сплетен и пересудов на свете. Она наш ребенок. И этот ребенок, — его голос дрогнул, и он кивнул в сторону, где только что лежала Зухра, — наш внук. Он не виноват ни в чем. Он часть нашей крови».
В этих словах не было пафоса. Была лишь горькая, беспощадная правда и щемящее раскаяние. Мать Зухры расплакалась, но теперь это были слезы облегчения, смывающие месяцы обиды и непонимания. Аиша обняла отца, прижалась к его груди, и впервые за долгое время семья почувствовала себя не просто людьми, живущими под одной крышей, а единым целым, сплоченным не гневом, а любовью, болью и горячим желанием защитить своего самого уязвимого члена.
Их единение и поддержка стали для Зухры лучшим лекарством. Несмотря на все страхи и мрачные прогнозы, ей удалось, благодаря покою и заботе, доносить беременность до конца. Роды начались в срок. Они были долгими, трудными, полными боли и страха. Но на этот раз она не была одна. В предродовой палате с ней были ее мать и сестра, они держали ее за руки, вытирали пот со лба, шептали слова поддержки. И когда раздался первый, оглушительный и такой желанный крик ее дочки, Зухра плакала, смеясь сквозь слезы, чувствуя не только всепоглощающее счастье, но и огромное, вымывающее душу до дна опустошение. Старая жизнь, полная боли, закончилась. Начиналась новая.
Маленькая Лана, названная в честь прабабушки, с первого же дня стала центром вселенной для всей семьи. Даже суровый Аслан, едва взяв на руки крохотную, хрупкую внучку, расплылся в улыбке, и его твердое, привыкшее командовать сердце растаяло, как весенний снег. Для Зухры это время стало временем медленного исцеления. Любовь к дочери, ее беззащитная потребность в материнской заботе давали Зухре силы просыпаться каждое утро, жить дальше, строить планы. Она знала, что теперь она должна быть сильной за двоих.
Когда Лане исполнился месяц, и в квартире потихоньку начал налаживаться новый, хлопотный, но такой счастливый ритм жизни, раздался резкий, настойчивый звонок на стационарный телефон. Звонил отец Мурада, Хасан. Его голос в трубке был холодным, твердым и безразличным, как скала.
«Ребенок, как мы слышали, родился, — произнес он без предисловий. — Наш кровный внук. Девочка. По нашим обычаям, по нашим законам, ребенок должен расти в семье отца, среди своей крови, знать свои корни. Мы дали вам время. Выкроили месяц. Теперь готовьтесь к нашему визиту. Мы приедем познакомиться с девочкой. И решить ее судьбу».
Трубка бросилась с той стороны, не оставив возможности для возражений. В квартире, где только что царили уют и покой, повисла мертвая, оглушительная тишина, полная нового, еще более страшного предчувствия. Только что обретенный, такой хрупкий покой был в одно мгновение разрушен. Битва за ребенка, самая страшная и беспощадная, только начиналась.
