Я всегда считал, что Йошкар-Ола — город аккуратный до педантизма. Здесь даже голуби, кажется, летают по расписанию, а маршрутки тормозят у остановок так ровно, будто их водители когда-то служили в церковном хоре. Проспекты прямые, как линейки, фасады покрашены одним оттенком охры — ни светлее, ни темнее. Всё чинно, тихо и предсказуемо. Люди идут на работу, покупают хлеб, здороваются с соседями и обсуждают, как в парке снова посадили петуньи.
Но в тот день, когда я увидел этот кортеж, город будто кто-то встряхнул за ворот. Из-под привычного спокойствия вылезло нечто дикое, шумное и безрассудное — словно Йошкар-Ола вдруг вспомнила, что она тоже часть большой страны, где иногда происходят безумства.
---
Жених, Артур, был из тех людей, что смотрят на мир, как на арену. Улыбка уверенная, походка хищная, костюм — как броня. Его родня приехала издалека, из тех мест, где солнце обжигает кожу и шум — естественная среда. Город уже за час до начала торжества гудел: на парковке у дома невесты стояли двадцать машин, блестящих, как выставка тщеславия.
Музыка гремела из колонок, под окнами плясали дети, тётки в платках выкрикивали пожелания на своём языке. У подъезда стоял стол — на нём лепёшки, бутылки шампанского, куры, завернутые в фольгу. Всё это пахло праздником, пока кто-то не крикнул:
— Ну что, поехали красиво!
---
Первый хлопок прозвучал, когда колонна только выехала со двора. Я подумал — петарда. Потом второй, третий. И понял — нет, это что-то другое.
Машины выстроились в цепочку и рванули по проспекту Ленина. Свадебный кортеж длиной почти в километр — двадцать иномарок, украшенных лентами, флажками и золотыми кольцами на капотах. Моторы ревели, как будто каждая машина пыталась доказать, что она главная. Музыка из окон — восточная, громкая, с басами, от которых дрожали витрины аптек.
— Эй, аккуратнее! — крикнул я, когда белый BMW пронёсся мимо меня, зацепив лужу и окатив прохожих.
— Радуйся за людей! Свадьба же! — отозвался парень из окна, махнув бутылкой.
За ним следовала чёрная Toyota, потом Audi, потом Mercedes — и все сигналили, словно это было соревнование, кто громче. На крышах трепетали флажки, из окон летели бумажки, шары, даже один ботинок — то ли традиция, то ли просто пьяная импровизация.
---
Кортеж промчался через весь центр. У остановки «Юбилейный» школьники жались друг к другу, смеясь, но глаза у них были настороженные. Пожилые женщины крестились. Кто-то снимал всё на телефон — потом эти ролики разошлись по чатам: «Посмотрите, что творится!»
— Они едут как сумасшедшие, — говорил мужчина в кепке, набирая номер полиции.
— Стреляют, видишь? Прямо в воздух!
И правда, стреляли. Из окон вылетали облачка дыма, пахло порохом и алкоголем. На пересечении с улицей Комсомольской хлопки звучали как фейерверк — только не праздничный, а тревожный. Один выстрел, другой, третий. Ветер разносил дым по проспекту.
А потом один из мужиков, стоя по пояс из люка машины, крикнул:
— Это наш день! Нам всё можно!
---
Я не знал, что в Йошкар-Оле может быть такое эхо. Стрельба отражалась от стен домов, будто город сам с ужасом повторял эти звуки. Водители автобусов сигналили, чтобы их пропустили, но кортеж не останавливался. Один из автомобилей задел зеркало припаркованной «Лады» — зеркало отлетело, стекло осыпалось. Хозяин машины выбежал, стал махать руками.
— Эй, ты куда, гад?!
— Отвали, праздник у нас! — бросил из окна парень и выстрелил вверх, прямо перед домом.
Хлопок отдался под сводами двора. Женщина на балконе закричала.
Я смотрел, как город теряет самообладание. Люди прижимались к стенам, водители сворачивали во дворы. Дети в парке зажимали уши.
---
Первый патруль появился через несколько минут. Две машины с мигалками встали у светофора, перекрыв дорогу. Сирены взвыли, и тогда кортеж будто с ума сошёл — ускорился. Кто-то кричал из окон:
— Не догонишь!
Белый BMW выехал на встречку, обгоняя грузовик. Фура затормозила, визг шин разнёсся по улице. Из кабины выскочил водитель, размахивая руками.
— Ты что творишь, безумец?!
— Веселись, брат, не мешай любви! — отозвался тот и снова выстрелил.
Хлопок. Эхо. Паника.
---
Когда всё это происходило, я думал, что кончится дракой. Но оказалось — это только середина спектакля. Через несколько минут в городе включились все сирены. Полиция, ДПС, Росгвардия. Кортеж уже мчался к выезду из города, но там их встретили силовики — бойцы СОБР, с автоматами и бронежилетами.
На трассе мигалки ослепляли, сирены выли. Машины кортежа одна за другой останавливались. Кто-то пытался сбежать, кто-то наоборот — падал на колени, поднимая руки.
Я видел, как один офицер шёл вдоль обочины, спокойно, без спешки, и кричал:
— Всем лечь! Оружие на землю!
Тишина опустилась сразу. Даже моторы стихли. Только ветер гонял по асфальту ленты с машин и обрывки шаров.
Мужики лежали лицом в асфальт. Жених стоял рядом, бледный, руки дрожали. Невеста, с платьем, перепачканным пылью, прижимала к груди букет.
— Это недоразумение, — шептал Артур. — Мы просто радовались.
— Радоваться можно тихо, — ответил офицер, не поднимая голоса.
---
Потом началась рутина — но в этой рутине чувствовалось что-то почти символическое. Силовики обыскивали машины, вытаскивали травматы, патроны, бутылки шампанского, коробки с фейерверками. Всё это аккуратно складывали на асфальт — как музейный экспонат человеческой глупости.
— Шесть пистолетов, — сказал один из бойцов. — Полные обоймы.
— Все «Осы» и «Макарычи», — добавил другой. — Некоторые без разрешений.
Жених подписывал протоколы, невеста молчала. Один из гостей пытался спорить:
— У нас дома так принято, стрелять — значит, счастье будет!
— А у нас счастье — когда никто не стреляет, — ответил полицейский и закрыл багажник.
---
К утру все машины стояли у отдела. Город просыпался, а в участке кипела бумажная жизнь. Протоколы, допросы, подписи. У водителей брали кровь — у всех алкоголь. Среднее — 1,2 промилле.
Несколько мужиков оказались без регистрации — на депортацию. Жениху — повестка. Ресторан, где должен был быть банкет, отказался принимать гостей. «Технические причины», — сказали по телефону, но в голосе слышался страх.
Один следователь, усталый, с мешками под глазами, сказал мне тихо, наливая себе кофе:
— Вот странно. Люди приезжают, живут среди нас, видят, как всё устроено. Но стоит им собраться в кучу — будто снова возвращаются туда, откуда приехали. Праздник — и сразу безумие.
Я не нашёл, что ответить.
---
Вечером я прошёл по тому же проспекту. Асфальт уже подсох, следов не осталось, только у обочины валялся разорванный флажок — остаток вчерашнего торжества. Люди шли по делам, дети катались на самокатах, город снова был спокойным.
Но в воздухе ещё висел лёгкий запах — смесь пороха, бензина и дешёвого шампанского. Как будто напоминание о том, что порядок — не константа, а хрупкое равновесие, которое рушится от одного крика «нам всё можно».
Я вспомнил, как жених стоял у машины с опущенной головой, а рядом невеста держала букет, уже завядший. И подумал, что у каждой свадьбы есть свой символ. У кого-то — кольца. У кого-то — тост за любовь.
А у этой — гильзы на асфальте.
Памятники безумия, крошечные, но громкие.
И всё бы можно было списать на глупость, на алкоголь, на привычки, если бы не одно — наглость. Та самая, тихая, липкая наглость, с которой человек смотрит тебе прямо в глаза и будто спрашивает: «А что ты мне сделаешь?» Он приехал сюда, живёт среди нас, дышит тем же воздухом, пользуется дорогами, школами, больницами. Но в какой-то момент решает, что правила — это не для него. Что можно стрелять в воздух, гнать по встречке, пугать детей — ведь праздник. В этом и есть оскорбление — не в выстрелах, а в безнаказанном презрении к порядку, который мы тут хоть как-то выстраиваем.
Я видел, как он потом стоял у отдела, гордо, с надутыми губами, будто всё это спектакль. И я понял — он не чувствует вины. Он не понимает, что нарушил не закон, а чужой покой. Что эти улицы — не его личная трасса, а город, где люди живут, работают, растят детей. Для него всё вокруг — декорации, где он главный герой. Но, как это бывает в жизни, всякий герой однажды натыкается на режиссёра с холодным лицом и наручниками в руках.
Я не знаю, депортируют ли его или просто оштрафуют, но мне, честно, всё равно. Пусть хоть завтра вернётся, если поймёт, где граница между «хочу» и «можно». Я не против праздников, не против чужих обычаев — я против хамства, спрятанного за словами «так принято». Потому что закон — не традиция, он не зависит от происхождения. И если ты живёшь здесь, то будь добр — уважай то место, где стоишь. Или хотя бы не стреляй в небо, когда рядом люди.