— Убирайся! Вон отсюда, вон! — Кружка с недопитым кофе просвистела мимо моего уха и разбилась о дверной косяк.
Я стояла на пороге чужой кухни — нет, своей кухни, которая за три года так и не стала своей, — и смотрела на женщину, подарившую жизнь моему мужу. Евдокия Семёновна дышала тяжело, ноздри раздувались, а пальцы уже тянулись к сахарнице. Хрустальной, довоенной, той самой, которую нельзя трогать, потому что «это не для таких, как ты».
Всё началось не сегодня. Может, даже не с того момента, как я переступила порог этой квартиры невестой в дешёвом белом платье из проката. Началось раньше — когда Владик впервые привёл меня знакомиться, и она окинула меня взглядом, каким обычно оценивают товар на рынке. Сверху вниз, медленно, с нескрываемым разочарованием.
— Это она? — спросила тогда Евдокия Семёновна, даже не обращаясь ко мне.
Я улыбалась и протягивала коробку конфет. Она взяла, не поблагодарив, и сунула куда-то в шкаф. Потом мы пили чай, и она расспрашивала — откуда родом, кто родители, где училась. Я отвечала честно: из деревни, отец работал трактористом, мать — в магазине, после девятого класса — торговое училище.
С каждым моим ответом её лицо каменело.
— Владислав, — наконец произнесла она, когда мы с ним уже собирались уходить, — ты подумай хорошенько. Это серьёзный шаг.
Он тогда засмеялся, обнял меня за плечи и сказал: «Мам, я уже думал. Это Юля, моя Юлька. Я люблю её».
Любил. Точно любил — тогда, в начале. Приносил цветы, целовал в макушку, называл солнышком. Я верила, что любовь победит всё. Какая же я была дура.
Свадьбу сыграли скромную. Свекровь пришла в чёрном костюме — типа траурного, но она потом объясняла, что просто другого праздничного не было. Всю церемонию простояла с лицом, словно её на похороны привели. А после, когда гости разошлись, сказала Владику: «Ну что ж, твоя воля. Только помни — я предупреждала».
Мы сняли комнату на окраине, жили впроголодь, но были счастливы. По крайней мере, мне так казалось. Владик работал в автосервисе, я — продавцом в супермаркете. По вечерам готовили вместе, смотрели сериалы, строили планы. Он хотел открыть своё дело, я мечтала о ребёнке.
Евдокия Семёновна звонила каждый день. Сначала я думала — проявляет заботу. Как же. Каждый разговор начинался с вопросов: «Ты его кормишь нормально? Борщ умеешь варить? А рубашки гладишь или комом?» И каждый раз Владик после этих звонков становился задумчивым, молчаливым. Потом начинал придираться — то соль не так, то пуговица оторвалась.
— Мама говорит, что у Сергеевых жена каждое утро мужу завтрак в постель носит, — бросил он однажды.
Я стояла у плиты, помешивала кашу. Пять утра. Мне через час на работу. Ему — через три. Завтрак в постель.
— Хочешь, буду носить? — спросила я тихо.
— Не хочу. Хочу, чтобы ты сама понимала.
Понимала что? Что я недостаточно хороша? Что неправильная? Что не такая, как нужно его матери?
Когда у Владика случились проблемы на работе — задержали зарплату, потом вообще сократили, — мы перебрались к Евдокии Семёновне. Временно, сказал он. На пару месяцев, пока найду новое место.
Пара месяцев растянулась на год. Потом на два. Потом я перестала считать.
Жить с ней под одной крышей оказалось испытанием похлеще любого ада. Она вставала в шесть утра и начинала шуметь — гремела кастрюлями, хлопала дверцами, громко включала телевизор. Если я пыталась помочь с уборкой — отбирала тряпку: «Я лучше знаю, как в моём доме убирать». Если не помогала — закатывала глаза: «Лежебока. Совсем обленилась».
Готовить на её кухне было нельзя. То есть можно, но потом каждый раз она устраивала ревизию: «Зачем столько соли? Куда дела мой лавровый лист? Почему сковородка не на своём месте?»
Я пыталась угодить. Покупала продукты — не те. Мыла полы — не так. Стирала — портила бельё. Что бы я ни делала, всё было неправильно.
— Твоя жена — бездарная курица! Пусть собирается и валит к себе в хутор, нечего ей жить с приличными людьми! — прошипела она сегодня утром.
Владика не было дома. Он уехал ещё вчера — к другу, на рыбалку. Мы остались вдвоём. Я готовила завтрак, она сидела за столом с газетой и вдруг начала.
— Три года живёшь тут дармоедкой. Три года мой сын тебя содержит. А толку? Ни детей, ни порядка. Только траты.
Я молчала. Сжимала зубы и мешала яичницу. Не реагировать. Просто не реагировать.
— Да ещё и работу свою бросила! — продолжала она. — Сидишь теперь на его шее. Думаешь, легко нас двоих тянуть? Он надрывается, а ты тут как барыня!
Работу я бросила потому, что забеременела. Правда, через два месяца случился выкидыш, но об этом Евдокия Семёновна не знала. Владик попросил не говорить. Сказал, не надо её расстраивать, она не переживёт. Да и вообще, может, оно и к лучшему — не время ещё.
Не время. У нас с ним никогда не было времени. Ни на разговоры, ни на близость, ни на просто быть вместе. Он приходил поздно, падал на диван, смотрел в телефон. Я ложилась рядом — он отворачивался. Пыталась заговорить — отмахивался: устал, не сейчас.
А по ночам я слышала, как он шепчется с матерью на кухне. Их голоса просачивались сквозь тонкую стену, и хоть я не разбирала слов, но тон был понятен. Она жаловалась, он соглашался. Она возмущалась, он поддакивал.
Сегодня что-то оборвалось. Может, накопилось. Может, просто устала.
— Знаешь что, Евдокия Семёновна, — я выключила плиту и повернулась к ней. — Я не дармоедка. Я человек. И заслуживаю уважения.
Она вскинула брови, словно услышала что-то невероятное.
— Ты? Уважения? — И засмеялась. — Деревенская замухрышка, вцепилась в моего сына когтями и теперь права качаешь!
Вот тогда и полетела кружка.
Я отшатнулась, осколки посыпались к ногам. Кофейные брызги расползлись по обоям — тёмные, уродливые пятна на выцветших розах. Евдокия Семёновна тяжело дышала, её грудь вздымалась под застиранным халатом.
— Вот и показала своё истинное лицо, — произнесла я. Голос не дрожал. Странно, но я чувствовала спокойствие. Холодное, почти ледяное. — Три года я терпела. Три года слушала упрёки, замечания, унижения. Думала, может, я правда плохая. Может, недостаточно стараюсь.
— Заткнись! — она вскочила, стул с грохотом опрокинулся. — Как ты смеешь так со мной разговаривать? В моём доме!
— В вашем доме я живу, как прислуга. Хуже прислуги. Потому что прислуге хотя бы платят.
Она метнулась ко мне, но я не отступила. Мы стояли друг напротив друга, между нами — разбитая кружка, годы молчаливой ненависти и притворства.
— Ты отравила моего сына! — выплюнула она. — Он был хорошим мальчиком, пока не связался с тобой. Учился на инженера, перспективы были. А теперь? Работает за копейки, живёт со мной, потому что ты ни на что не способна!
— Владик сам выбрал эту жизнь, — ответила я тихо. — И знаете почему? Потому что так удобнее. Не надо принимать решения, не надо отвечать за семью. Мама всё решит, мама подскажет, мама защитит.
Она побагровела. Рука взметнулась — я успела увернуться, но пощёчина всё равно достигла цели. Щека вспыхнула болью, в ушах зазвенело.
— Ты... — Евдокия Семёновна задыхалась от ярости. — Ты ещё пожалеешь! Я выгоню тебя! Владик меня послушает, он всегда меня слушал!
— Да, — я потерла щёку, почувствовала солоноватый привкус крови на губе. — Всегда. В этом и проблема.
Я развернулась и пошла в комнату. Достала из шкафа старую спортивную сумку, начала складывать вещи. Руки действовали сами собой — майки, джинсы, нижнее бельё. Немного косметики из ванной. Документы из тумбочки. Свидетельство о браке — тонкая зелёная книжечка с золотым тиснением. Я долго смотрела на неё, потом сунула в сумку.
Евдокия Семёновна стояла в дверях, прислонившись к косяку. Лицо осунулось, стало каким-то серым.
— Ты что, правда уходишь? — в голосе впервые промелькнула неуверенность.
— Правда.
— А Владик? Он же...
— Позвоните ему. Скажете, что я ушла. Что вы наконец-то добились своего.
Я застегнула молнию, перекинула сумку через плечо. Прошла мимо неё в прихожую, надела куртку, ботинки. Свекровь молчала, только смотрела. В её взгляде мелькнуло что-то — может, растерянность, а может, торжество.
— Юлия, — окликнула она, когда я уже взялась за ручку двери. — Ты пожалеешь. Одной тебе не выжить.
Я обернулась. Посмотрела на эту женщину — пожилую, уставшую, злую от страха потерять единственное, что у неё было. Сына. Контроль. Власть.
— Может быть, — согласилась я. — Но здесь я умираю. Каждый день понемногу. И знаете что самое страшное? Я уже почти перестала это замечать.
Дверь закрылась за мной с тихим щелчком.
На улице было ветрено. Октябрь заканчивался, деревья стояли почти голые, листья носились по асфальту жёлто-коричневым вихрем. Я шла, не зная куда. Просто шла, чувствуя, как с каждым шагом становится легче дышать.
Телефон завибрировал в кармане. Владик. Конечно, она уже позвонила ему. Я сбросила вызов. Через минуту — снова. Сброс. На третий раз отключила звук.
Автобусная остановка, старая скамейка с облупившейся краской. Я села, поставила сумку рядом. Достала телефон, включила интернет. Сообщений было штук двадцать. Все от мужа.
«Юль, что случилось?» «Мама говорит, ты ушла» «Ты где???» «Юлька, ну не дури. Вернись, поговорим» «Юлия, я серьёзно. Какого чёрта?» «Ты меня слышишь вообще?!»
Последнее сообщение пришло минуту назад: «Если через час не напишешь, я в полицию заявлю».
Я набрала: «Не надо. Я в порядке. Просто уехала. Нам нужна пауза».
Ответ пришёл мгновенно: «Какая пауза? Юль, ты о чём? Приезжай, сейчас же!»
Пальцы зависли над экраном. Что написать? Как объяснить то, что накапливалось годами? Унижение, бесправие, ощущение собственной ненужности?
«Твоя мать ударила меня сегодня. А ты даже не спросил, всё ли со мной в порядке. Ты сразу требуешь вернуться. Как всегда».
Долгая пауза. Потом: «Что значит ударила? Юля, ты преувеличиваешь. Мама не способна...»
Не дочитав, я заблокировала экран.
Подъехал автобус — седьмой маршрут, в центр. Я зашла, оплатила проезд картой. Села у окна, прижала сумку к груди. В отражении стекла — незнакомая женщина с бледным лицом и красным пятном на щеке. Волосы растрепались, тушь размазалась. Когда я успела заплакать?
В центре я вышла возле торгового центра. Зашла в кафе на первом этаже, заказала капучино. Села в дальнем углу, достала телефон. Нашла в контактах имя, на которое не решалась нажать уже полгода.
Катя. Моя двоюродная сестра. Мы дружили в детстве, потом жизнь развела нас по разным городам. Она училась в столице, осталась там, вышла замуж, родила двоих детей. Иногда переписывались в мессенджерах, поздравляли с праздниками. Когда у меня случился выкидыш, она звонила, предлагала приехать. Я отказалась. Зачем показывать ей, во что превратилась моя жизнь?
Сейчас набрала сообщение: «Катюш, привет. Я знаю, это странно. Но мне нужна помощь. Можно к тебе на пару дней?»
Ответ пришёл через три минуты: «Юлька! Конечно! Что случилось? Когда приедешь?»
Слёзы снова полились. От облегчения, от стыда, от усталости.
«Сегодня. Расскажу при встрече. Спасибо».
«Жду. Адрес помнишь? Приезжай прямо так, ключи оставлю у консьержки, если меня не будет. Юль, всё будет хорошо».
Будет ли? Я посмотрела на телефон — тридцать пропущенных от Владика. Он названивал не переставая.
Последнее сообщение от него было написано заглавными буквами: «ЮЛИЯ, ТЫ МЕНЯ ПУГАЕШЬ. ГДЕ ТЫ?»
Я написала: «Уехала из города. Мне нужно время подумать. Не звони».
И отключила телефон.
Катя встретила меня на пороге — растрёпанная, в домашних штанах и футболке с пятном от сока. Обняла крепко, не расспрашивая. Просто обняла и повела на кухню.
— Сейчас чай заварю. Дети у мамы моей, мужа до вечера не будет. Так что можем спокойно поговорить.
Я рассказала всё. Про Евдокию Семёновну, про Владика, про пощёчину. Катя слушала молча, лишь иногда качала головой.
— Знаешь, — сказала она наконец, — у меня была похожая история. Когда я вышла за Диму, его мать тоже была против. Только мы сразу поставили точки над "и". Дима сказал ей: либо ты принимаешь мою жену, либо мы общаемся только по праздникам. Она выбрала первое.
— Владик так не скажет никогда.
— Тогда проблема не в свекрови. Проблема в нём.
Мы просидели на кухне до вечера. Катя готовила ужин, я помогала — резала овощи, мешала соус. Простые действия успокаивали. Потом пришёл Дима — высокий, чуть полноватый мужчина с добрыми глазами. Он поздоровался, пожал мне руку и деликатно не стал расспрашивать.
Через три дня позвонила мама. Откуда-то узнала, что я уехала.
— Юленька, что случилось? Владик звонил, сказал, вы поссорились.
— Мам, я не хочу об этом говорить.
— Но он же переживает! И его мать... Она плачет, говорит, что не хотела тебя обидеть.
Я усмехнулась. Плачет. Конечно.
— Мама, она меня ударила. По лицу.
Пауза.
— Может, ты что-то не то сказала? — голос матери дрогнул. — Юля, ну ты же знаешь, какие бывают свекрови. Надо уметь находить подход...
Я положила трубку. Даже родная мать встала на сторону свекрови. Потому что так положено. Потому что терпеть — женская доля. Потому что семью надо беречь любой ценой.
На пятый день пришло сообщение от неизвестного номера: «Юлия, это Борис Ильич, сосед ваш по площадке. Не могли бы вы мне перезвонить? Это важно».
Борис Ильич — пожилой мужчина, живший напротив. Мы здоровались в подъезде, иногда он просил купить ему хлеба, когда ноги болели. Я перезвонила.
— Юлия, здравствуйте, — голос его звучал обеспокоенно. — Простите, что беспокою. Но тут такое дело... Евдокия Семёновна попала в больницу. Третий день уже лежит.
Сердце ёкнуло.
— Что случилось?
— Гипертонический криз. В день, когда вы ушли, ей плохо стало. Я «скорую» вызвал, еле успели. Врачи говорят, нервы, стресс. Владислав ваш совсем потерялся, не знает, что делать. Я подумал, может, вы...
— Спасибо, что сообщили, — я попрощалась и отключилась.
Катя смотрела на меня с кухни.
— Это ловушка, — сказала она. — Классический приём. Заболела, чтобы ты вернулась и чувствовала себя виноватой.
— Может, и так. Но что, если правда серьёзно?
— А если серьёзно, так это её выбор. Она сама довела себя до этого состояния. Годами копила злость, контролировала, унижала. Организм не железный.
Я не поехала. Не написала Владику, не позвонила. Просто продолжала жить у Кати, помогала с детьми, искала работу. Нашла вакансию администратора в стоматологической клинике — хорошая зарплата, вменяемый график.
Через неделю позвонил Владик. Я взяла трубку.
— Юля, — голос его был каким-то потерянным. — Мама выписалась. Ей лучше. Но она... изменилась.
— Как изменилась?
— Не знаю, как объяснить. Стала тихой. Говорит, что виновата перед тобой. Хочет попросить прощения.
Я молчала.
— Юль, давай встретимся? Поговорим нормально. Без неё. Только мы с тобой.
Мы встретились в кафе возле парка. Владик сидел напротив — осунувшийся, с тёмными кругами под глазами. Заказал кофе, не притронулся.
— Я понял кое-что, — начал он. — Когда мама лежала в больнице, врач со мной разговаривал. Сказал, что у неё паническое расстройство. Страх одиночества. После того, как отец ушёл, она замкнулась на мне. Я для неё стал всем — и мужем, и сыном, и смыслом жизни. А когда ты появилась... она испугалась, что потеряет меня.
— И это оправдывает три года унижений?
— Нет. Конечно, нет. Я виноват, Юль. Должен был защитить тебя. Но не смог. Мне было проще закрывать глаза, делать вид, что всё нормально.
Он протянул руку через стол, но я не ответила на жест.
— Мама начала ходить к психологу, — продолжил он. — Говорит, хочет измениться. Просит дать ей шанс.
— А ты? — я посмотрела ему в глаза. — Ты хочешь измениться?
Он опустил взгляд.
— Не знаю, Владик, — я встала, взяла сумку. — Мне нужно время. Может, много времени. Не звони мне. Если решу, что готова говорить — напишу сама.
Я ушла, оставив его одного за столиком с остывшим кофе.
Прошло полгода
Я жила в съёмной квартире, работала, ходила на йогу по вечерам. Подала на развод — Владик не сопротивлялся. Мы встретились в суде, расписались в бумагах и разошлись в разные стороны.
А вчера пришло письмо. Обычный конверт, без обратного адреса. Внутри — записка неровным почерком:
«Юлия. Прости меня, если сможешь. Я была не права. Думала, что защищаю сына, а на самом деле просто боялась остаться никому не нужной. Ты была хорошей женой. Лучше, чем я заслуживала. Евдокия».
Я долго смотрела на эти строчки. Потом сложила письмо, убрала в ящик стола. Прощу ли я её когда-нибудь? Не знаю. Но больше мне не нужно её прощение, чтобы жить.
Я свободна. И этого достаточно.