Он не был поэтом. Но в тот день, в день моего пятидесятилетнего юбилея, душа его запела. И слова, простые, искренние, сами сложились в рифму. Он вручил мне листок, на котором было написано наше счастье.
ЛЮБИМОЙ В ЮБИЛЕЙ
Много в голове роится мыслей,
Много добрых чувств в душе моей
Оттого, что Королеву мою Ольгу
С каждым днём люблю сильнее и нежней.
Нашему союзу было тогда всего четыре года — молодой, но уже окрепший союз. Мы оба, опаленные предыдущими токсичными браками, шли навстречу друг другу осторожно, как по минному полю, боясь повторить ошибки. Наша история началась на работе: мне было 44, ему 48. Служебный роман зрел неспешно, и два года ушло на то, чтобы узнать и принять друг друга, прежде чем начать жить вместе. Казалось, мы все просчитали, все взвесили — два зрелых человека, сознательно построивших свои отношения.
И вот он, этот человек, смотрел на меня глазами, в которых читалась не просто страсть, а обожание. Он называл меня Королевой. Богиней.
Оттого, что появленьем в жизни
Принесла она в неё глубокий смысл,
И не нужно балансировать на грани
И смотреть на равновесность коромысл.
Обещание, которое он дал мне в том стихотворении, было самым главным. Он видел во мне всё.
Много есть на свете женщин разных,
Многие красивы и умны,
Только для меня вот нет прекрасней
Той, что посещает мои сны.
И в реальности она повсюду,
Друг, любовница и верная жена,
И любовь её подобна чуду,
Так она желанна и нежна.
И сквозь «сладостные безумия» и «испепеляющую страсть» он пророчески провидел нечто большее:
И в минуты сладостных безумий,
В час, когда испепеляет страсть,
И в спокойные часы раздумий
Знаю – нашей дружбе не пропасть.
Я верила в это свято. Я верила, что наша любовь, начавшаяся со страсти, с этих самых «бабочек», обязательно перейдет в ту самую, зрелую любовь. В ту, где главные враги — не ссоры, а равнодушие, и где главные союзники — доверие и дружба. Где двое становятся друг для друга надежным тылом, где любят не выдуманный идеал, а реального человека со всеми его слабостями и странностями.
Но у нашей сказки был третий, незваный персонаж — его чувство вины. Оно тихо жило с нами все эти годы. Он был любящим отцом, благородным человеком. Всю недвижимость, нажитую в первом браке, он оставил своей первой семье: жене, двум дочерям, внучке. Сам же жил у меня, в моем пространстве, которое мы наивно считали нашим. Душой он целиком остался в своей старой семье, а ко мне лишь пришел в гости, пусть и с большим чемоданом любви.
И, наверное, так бы и продолжалось: он — разрываясь между двумя очагами, я — пытаясь стать для него тем самым тылом. Мы играли в счастливую семью, но фундамент ее был зыбким. Наша лодка любви плыла по спокойной воде, пока не наткнулась на подводный риф — огромные кредиты его повзрослевшей младшей дочери, которые она повесила на любимого папу.
И все рухнуло. Чувство вины, которое он все эти годы пытался умалить, залить лаской и стихами, оказалось сильнее. Сильнее нашей «выстраданной жизнью» дружбы и любви.
Потому, что выстраданы жизнью
Наша встреча, дружба и любовь,
И судьба ко мне так благосклонна,
Я ей благодарен вновь и вновь.
Судьба оказалась благосклонна к нему лишь на время. Она дала нам шестнадцать лет общей истории. Говорят, страстная любовь живет в среднем пятнадцать лет. Мы почти уложились в эту статистику. Как горько осознавать, что на оставшуюся жизнь этого счастья не хватило.
Он сбежал. От меня и от самого себя, от этого вечного внутреннего конфликта. А я осталась. Со стихотворением в руках, где он когда-то восклицал:
И сегодня ведь полвека только…
Для Богини это не года.
Восклицаю громко: «Фрау Ольга!
Я люблю Вас! Будь со мной всегда!»
Он просил меня быть с ним всегда. И я бы осталась. Я была готова к той самой зрелой любви, к принятию, сочувствию, к тому, чтобы быть опорой, «когда тяжело». Но его «тяжело» оказалось сильнее нашей «дружбы».
Теперь я перечитываю эти строки и сомневаюсь. Была ли это искренность? Или красивая мелодия, которую спела душа на мгновение, но не навсегда? Наша любовь-страсть так и не смогла перерасти в фазу зрелой любви. Она разбилась о суровую реальность кредитов и отцовского долга. Моя вера, мое желание быть ему всем — другом, любовницей, женой — разлетелись о скалу, как брызги морской волны.
И теперь самый горький стих в этом послании — последний. Тот, что оказался не просьбой, а прощанием.