Из воспоминаний Александра Александровича Вязмитинова
В июле 1863 года Александрийский гусарский полк пришёл форсированным маршем из Луцка в Сувалки.
Когда командир нашего полка, Дмитрий Александрович Татищев, явился к начальнику Августовского отдела, князю Эмилю Витгенштейну, тот ему сказал, что "в Августовский губернии расплодилось столько повстанческих шаек, что едва ли найдется возможность полку долго отдохнуть, после быстрого перехода с Волыни, так как приходится идти разгонять шайки".
Татищев ответил Витгенштейну просьбой от своего имени и всех офицеров полка, чтобы "ни о каком отдыхе не было речи и чтобы завтра же, все 4 эскадрона, были отправлены на поиски".
Через несколько дней части нашего полка "бороздили" леса, тянувшиеся к Неману, и только этой рекой отделенные от необъятных литовских х лесов. Этот угол Августовской губернии был "укромным местом" для шаек; они здесь кишмя кишели и в случаях, когда плохо приходилось, могли переправляться через Неман и "бесследно тонуть в нескончаемых литовских лесных дебрях".
Один из выступивших отрядов состоял исключительно из гусар и был под начальством командира нашего 4-го эскадрона майора Реутова; другим отрядом командовал Татищев, и в нем, кроме гусар, была рота стрелков, рота Симбирского пехотного полка и 2-3 десятка объездчиков пограничной стражи.
Это был "дорогой" народ по знанию местности и по "умению шнырять" по лесным тропинкам и чаще. Я был в отряде Д. А. Татищева.
Дмитрий Александрович был человек хороший, остроумный, но беспечный, легкомысленный и совершенно несведущий в военном деле. Доверяясь его "инициативе", найти повстанцев было почти невозможно.
Несколько дней отряд "слонялся без определённого плана" и, понятно, также безрезультатно, как если бы бродил по "каким-нибудь необитаемым тундрам".
Татищев, когда-то услышав, что на войне успех "достигается быстрыми переходами", подымал отряд всегда до света и вел его до сумерек, не зная, впрочем, зачем это он делал, и, упуская из вида, что "быстрый и большой переход бывает нужен для достижения намеченной дели", а Татищев стал бы в тупик, если бы его кто-нибудь спросил "с какой именно целью он передвигает свой отряд".
После нескольких дней скитаний, на одном из переходов, к командиру стрелковой роты, Санмарку, явился откуда-то взявшийся немец и сказал, что "он мог бы указать на место, где скрывалась повстанческая шайка".
Санмарк привел его к Татищеву, немец имел вид проходимца, но мы, все-таки, "жадно выслушали то, что он нам сказал".
"Я служил в прусской военной службе, говорил он, и считал своим долгом жертвовать, для моего короля, моею жизнью и кровью. Теперь я живу в русской земле, ем русский хлеб и считаю себя обязанным делать для русского императора то, что сделал бы прежде для короля. Я знаю, где расположена шайка повстанцев и поведу вас туда".
Бывшие в отряде александрийские офицеры, нас было четверо или пять, сказали немцу, что "каждый из нас даст ему по 50 рублей, если он нас проведет к банде"; Татищев прибавил, что "от себя даст еще 200". Немец поблагодарил, но сказал, что "денежная награда для него дело второстепенное; главнейшая же для него награда заключается в сознании, что он исполнил свой долг".
Затем, он рассказал, что банда расположена верстах в 20 от деревни Вевсеи, в лесу, недалеко от дороги, вправо; что для панов-офицеров там сделаны шалаши, а хлопы выкопали себе какие-то ложементы.
Все это немец рассказывал поздно вечером и, часа в 3 утра, мы выступили, по указанному им направлению.
Хотя он говорил, что шайка находится верстах в 30-ти от Вевсеи, вступив в лес, начинавшийся недалеко от этой деревни, мы рассыпали цепь, на случай "перемены шайкой прежнего места стоянки или встречи, по дороге, какой-нибудь другой шайки". Гусарские взводы пошли по сторонам леса.
Считая более вероятною встречу с повстанцами в лесу, нежели на его опушке, я пошел пешком, с стрелковой цепью. За цепью следовали ее резервы, а дальше, в главном резерве - рота. Цепь ежечасно сменялась, потому что лес был густым и стрелкам было трудно идти: приходилось переступать через валежник и продираться сквозь переплетавшийся ветвями кустарник.
Сменившись в резерв, люди могли отдыхать, так как резервы могли идти тропинками. Допуская вероятность встречи с повстанцами, я был в цепи безотлучно и, пройдя по лесной чаще верст 20, так выбился из сил, как не выбивался ни в предшествовавших, ни в позднейших походах, ни на кавказских стремнинах, ни на швейцарских глетчерах, словом, как никогда в жизни.
Трудность похода еще утраивалась сильным дождем, который начался вскоре по нашем выступлении, и лил почти все время. Совершенно обессиленный, опустился я на землю, когда отряд остановился, пройдя 20 слишком верст и не встретив повстанцев.
Тут мы начали догадываться, что "верный слуга" прусского короля, преданный также и русскому императору, для чего-то умышленно завел нас сюда. "Прусский Сусанин", однако же, пока "не терялся", и начал говорить, что "отсутствие шайки не было для него неожиданностью, потому что начальники ее поговаривали о переходе верст за 6 отсюда, в лес, за деревней Подлипками".
По отсутствию следов пребывания шайки в месте пройдённого нами лесного пространства ясно было, что он все врет; поэтому, Татищев, не желая еще более изнурять людей дальнейшими поисками, приказал отряду "сделать двухчасовой привал и потом идти обратно в Вевсеи"; сам же поехал в указанный немцем лес, за Подлипками, чтобы не оставалось и тени сомнения, что он лгал; я поехал с Татищевым; также с нами поехало несколько объездчиков.
Когда мы приехали на указанное немцем место и, конечно, ничего не нашли, он растерялся и бессмысленно смотрел на нас испуганными глазами. Сначала он упорно отказывался сказать, с какой целью он нас сюда завел, но потом, когда его припугнули, сознался, что был "подкуплен Обламовичем".
Обламович был ловкий местный организатор повстанья, почему-то не обеспокоенный властями, тогда как другие, менее его виновные, были уже давно арестованы. Под возобновившимся ливнем поехали мы назад и вечером возвратились в Вевсеи, донельзя усталые и не имя на себе ни одной сухой нитки.
На другой день наш вчерашний вожатый сидел взаперти, в каком-то амбаре, а мы пили чай на крыльце квартиры Татищева и, конечно, досадовали, что "позволили вчера себя одурачить".
Дмитрий Александрович страшно кипятился, сжимал кулаки и обсуждал, как бы "не дать ускользнуть Обламовичу", для арестования которого намерен был послать разъезд.
Это обсуждение было прервано щелканьем бича и стуком колес подъехавшей к крыльцу коляски. Из нее выскочил красивый и изящно одетый господин и озадачил нас, отрекомендовавшись Обламовичем.
Татищев сухо предложил ему стул, но тот, как бы не замечая сухости встречи, начал непринужденно болтать, как будто мы вчера не забирались, по его милости, в дальнюю лесную трущобу, а фланировали по "елагинской pointe".
- Вы уже представились княгине Огинской? (здесь пер. с фр.), спросил Обламович, показывая глазами на лежавшую шагах в двухстах от нас усадьбу.
- В настоящее время отношения между нами и поляками не таковы, чтобы они с радостью приняли кого-то из нас под своей крышей (здесь пер. с фр.).
- Вы так думаете? Но политическая вражда не погасила нашего "уважения к гостеприимству", и мы прекрасно умеем отличать то, что предписывает наш патриотический долг от того, что "люди мира" обязаны друг другу. И наконец, сударь, вы носите имя, которое открыло бы вам двери лучших домов не только нашей страны, но и всей Европы (здесь пер. с фр.).
Татищев что-то ответил уже не так сухо, а вслед затем исчез и остаток его холодности. "La glace était rompue" (здесь "слово за слово") их разговор продолжался, мало-помалу переходя чуть ли не в "интимный" тон.
Несмотря на этот обмен любезностей, мы не оставляли предположения, что "Обламович обратно в свою коляску не попадет", а очутится в том же амбаре, в каком немец размышлял теперь "о своих непризнанных верноподданнических доблестях". Но этого не случилось.
Поболтав с полчаса и выпив стакан чая, Обламович любезно с нами раскланялся и сел в свою коляску. Дверка хлопнула, бич щёлкнул, и через минуту коляска скрылась из вида.
Увидев, по нашим недоумевающим взглядам, что сделал глупость, Дмитрий Александрович начал тереть себе лоб, потом, внезапно обратился к поручику Чуди и приказал ему "поскорее отправиться с взводом гусар, в усадьбу Обламовича, находившуюся верстах в 12-ти оттуда, и арестовать его".
Чуди был хороший офицер и умел превосходно исполнять полученные им приказания; но на этот раз он возвратился ни с чем, - Обламович даже и не возвращался к себе, а бесследно исчез.
Потом мы узнали, что "прямо с крыльца татищевской квартиры он направился к прусской границе и перебрался через нее". С какой целью он, перед побегом, счел нужным заехать к Татищеву, - я до сих пор не знаю и не могу подобрать какой-либо состоятельной догадки.
Но о причине, побудившей Обламовича отвести нас к Подлипкам, мы могли догадаться в тот же день. Оказалось, что в северо-восточном направлении от Вевсеи, по которому направлялся наш отряд, была небольшая банда (фамилии ее предводителя я не помню), на которую мы наткнулись бы, если бы не были отведены в противоположную сторону.
Сама же банда не могла уйти от нас к северу, потому что там ходило несколько отрядов. Удачно "отделавшись" от нас, шайка эта, все-таки, не избежала истребления: на другой же день после нашего блуждания под дождем она была открыта Реутовым, и большая часть ее погибла.
Реутов был простой человек, никогда "научно" не изучавший военного дела, не умевший даже руководствоваться топографическими картами, но наделенный природной сметливостью, был хороший и находчивый в деле кавалерист. Он "откопал" шайку, ютившуюся у деревни Строчуни.
Когда повстанцы, вооруженные хорошими ружьями, увидели наш 4-й эскадрон, они заперлись в молотильных сараях, думая, что кавалерия ничего не может сделать пехоте, засевшей в строениях. Но гусары 4-го эскадрона подскакали к сараям, спешились и ворвались в них, потеряв при этом 2-х или 3-х человек ранеными.
Почти все запершиеся в сараях повстанцы были изрублены; убежать удалось немногим.
Когда мы, часа через полтора, получили "извещение об этом деле", мы поспешили к Неману, чтобы преградить уцелевшим повстанцам путь к побегу. Потом оказалось, что и убегать-то было некому, так как почти все повстанцы, бывшие в Строчунях, были изрублены.
После этого, побродив еще 2 дня, мы возвратились в Сувалки, соединившись в Сейнах с Реутовым. По возвращении нашем в Сувалки, вечером, александрийские офицеры, бывшие в разных отрядах и остававшиеся в Сувалках, сошлись, чтобы увидеться после 8 дней, в которые мы друг друга не видели.
После 8-дневного голодания, сойтись нам более всего подходило, понятно, в ресторане. Приятно было думать, что, поужинав с товарищами, я пойду на свою квартиру, лягу в чистую постель и отдохну за все 8 дней. Но едва подали ужин, как ординарец потребовал меня к князю Витгенштейну, жившему в том же доме, над рестораном.
Я застал Витгенштейна и начальника его штаба, полковника Орановского (Алоизий Казимирович), рассматривающими разложенную на столе топографическую карту. Они мне сказали, что "получено известие, что 2 соединённые конные банды, сформированные, как кажется, в Пруссии, прошли через деревню Заборишки, по дороге к фольварку Щепишки, направляясь, по-видимому, к Серею".
"Поезжайте немедленно в Сейны, возьмите 3-й эскадрон, идите к Щепишкам, откройте следы банд и преследуйте их. По имеющимся сведениям, общая численность соединенных банд от 300 до 400 человек. Надеетесь ли вы, что эскадрон справится с ними?".
Так как эскадрон мог выйти в составе 120 или 130 человек, то я отвечал, что "не сомневаюсь, что с бандами справимся, лишь бы только их найти".
Через час, вместо спокойной постели, я скакал в Сейны. Часа через два, по выезде из Сувалок, я разбудил командира 3-го эскадрона Гольмберга.
Еще задолго до рассвета эскадрон выступил и рано утром подходил к Щепишкам. В полуверсте от них, влево, был лес. Гольмберг и я, с полуэскадроном, остались наблюдать за выходом из леса, а Чуди, с другим полуэскадроном, пошел на фольварк. Мы просили Чудя, чтобы он приказал трубачу дать нам сигнал, если на фольварке "есть повстанцы".
Оставшись, после ухода Чуди, перед лесом, я, от изнеможения, едва держался на седле. Последние сутки, проведённые совершенно без сна, довершили утомление предшествовавших трудных 8 дней, и я так обессилел физически, что безучастно думал о том "есть ли в Щепишках повстанцы", или, лучше сказать, я ни о чем не думал, - меня только клонил неодолимый сон.
Но вдруг, в чистом утреннем воздухе прозвучал "условный сигнал". Сонливости как не бывало, и я быстро повел свой полуэскадрон к фольварку. Но я не то ожидал там встретить, заслышав поданный Чуди сигнал: повстанцев на фольварке не было. Я вошел в дом и увидел хозяина, человека среднего роста и средних лет, с окладистой бородой.
Это был богатый помещик, граф Габерман. Вскоре вышли его жена, дочери, наскоро одетые, и сын, молодой человек, лет 18-ти.
- Скажите, граф, - сказал я, в котором часу от вас выступила банда?
- У меня никакой банды не было, уверяю вас, - отвечал, не моргнув глазом, Габерман.
- Вы отвечаете не на тот вопрос, который я вам сделал, граф, - внушительно сказал я: я спрашиваю не о том, была ли у вас шайка, а о том, в котором часу она вышла.
- Вчера, в 5 часов пополудни, - отвечал опешивший Габерман.
- Хорошо, - сказал я. Прикажите теперь запрячь экипаж для вашего сына, которого я возьму с собой.
Мать и сестры молодого человека заахали и начали меня умолять не брать его.
- Успокойтесь, графиня, - сказал я. Даю слово, что вашему сыну не будет причины жаловаться на мое обращение с ним, но ему необходимо ехать со мной. Обещаю, что он возвратится к вам сегодня же, если я сегодня найду ушедшую от вас шайку; но верно также и то, что в противоположном случае, если банда будет ускользать от меня, ваш сын будет следовать за мной, даже если бы мне пришлось гнаться за шайкой до Калиша или Сандомира.
Жаль мне было тревожить эту семью, но это было необходимо. Мне казалось необходимым, чтобы Габерман сам считал для себя удобным, чтобы я настиг шайку; иначе он мог предупредить ее о нашем приближении.
О дороге, по которой ушла шайка, я не спрашивал; я не сомневался, что она направилась на "обетованный для повстанцев Серей", а главное, - на дороге осталось множество следов. Мы поспешно пошли по дороге в Серей, имея надежду "еще застать там повстанцев", хотя было более вероятно, что они, не мешкая там, направились в близлежащие трущобы, где их гораздо труднее было найти.
Поэтому мы были приятно удивлены, когда верст за 30 до Серея и верст за 5 до фольварка Думбеля заметили, на холмике левее этого фольварка, два продолговатых пятнышка, стремительно спустившихся с холма и направившихся к Думбелю.
Мы немедленно усилили аллюр и, подходя к усадьбе, увидели, что там мечутся и вскакивают на коней повстанцы. Мы условились, что "Гольмберг с полуэскадроном, перейдет вброд речку и обойдёт фольварк, чтобы преградить повстанцам путь к побегу"; я же, с "другим полуэскадроном, должен был ворваться во двор усадьбы".
Как только Гольмберг перешел речку, я пустил свой полуэскадрон "ventre à terre" (во весь опор) и влетел между строениями, замыкавшими помещичий двор. Захваченные на дворе повстанцы мгновенно все были изрублены; но их было немного, так как большинство ускакало раньше, чем Гольмберг успел преградить им дорогу.
Я погнался за ними, но, к сожалению, увлекся "желанием догнать их немедленно" и повел полуэскадрон в карьер.
Я и догнал банду верстах в 4-х от Думбеля, но со мной было лишь с десяток гусар, потому что лошади, после 30-вёрстного перехода и 5-вёрстной скачки, были очень утомлены и одна за другой отставали.
На первых же порах догнать повстанцев бывало весьма трудно, потому что для них "уйти или не уйти" было равнозначаще - "жить или не жить"; поэтому они гнали лошадей нещадно, до их уничтожения; мы же, по свойственному кавалеристу чувству, щадили своих.
Впрочем, в этой скачке у Думбеля, я "запалил" своего превосходного, но несколько массивного боевого коня Профета.
Другие публикации:
- Штаб-ротмистр Иванов в жару схватки не заметил, как подкравшийся к нему косиньер захватил его косой за шею (Из рассказа Александра Николаевича Витмера)