Часть 7: Тайна
Ощущение было точь-в-точь как в том сеновале: мир терял четкие очертания, плыл перед глазами, а звуки доносились будто из-под толщи воды. Только теперь вместо оглушительного барабанного дождя по железной крыше ее окружали приглушенные, встревоженные голоса учителей за дверью медицинского кабинета. Слова медсестры, произнесенные тихим, но безжалостно четким шепотом, висели в воздухе, словно ядовитый туман: «...к гинекологу сходить не мешало бы. Понимаешь, о чем я?»
Да, она понимала. Слишком хорошо. Все странности последних недель, все списанные на стресс и усталость «недомогания» сложились в единую, ужасающую картину, от которой перехватывало дыхание. Ее собственное тело, которое она всегда считала своим и послушным, вдруг стало чужим, предательским, несущим в себе нечто немыслимое и чудовищное. Оно больше не принадлежало ей, оно стало врагом, молчаливым свидетелем и доказательством ее падения.
Следующие два дня прошли в сплошном густом тумане. Она двигалась как запрограммированный автомат: школа – дом – уроки с репетитором. Но за этой видимой нормальностью скрывалась всепоглощающая, дикая паника, сжимавшая горло ледяным кольцом. Она ловила на себе взгляды родителей, и ей казалось, что они уже все видят насквозь, что их глаза прожигают ее насквозь, видя позор. Каждый вечер, запершись в комнате, она забиралась под одеяло и, стиснув зубы, чтобы не зарыдать, гуглила на телефоне с выключенным звуком: «первые признаки...», «вероятность забеременеть с первого раза...», «сроки задержки...». Ответы, холодные и безликие, выстраивались в безжалостный, неопровержимый вердикт, не оставляющий места надежде.
На третий день, украдкой, с поднятым воротником и в надвинутой на глаза шапке, она зашла в аптеку у дальней, незнакомой станции метро. Дрожащей рукой, не глядя в лицо кассирше, она протянула деньги за тест, самый обычный, с двумя полосками. Женщина с усталым, ничего не выражающим лицом, просто пробила чек, даже не взглянув на нее. Эта обыденность происходящего казалась особенно жуткой.
Дома она, запираясь на ключ, влетела в ванную. Сердце колотилось так бешено, что звон стоял в ушах. Эти три минуты ожидания показались ей вечностью, растянувшейся в мучительном, адском ожидании. Она смотрела на белую пластиковую полоску, лежащую на краю раковины, умоляя судьбу, Бога, все силы вселенной о милосердии, о чуде. «Одна, только одна, пожалуйста, только одна... Я буду хорошо учиться, я все сделаю, только одна...»
Но мир был безжалостен и точен. Сначала, как и положено, проступила одна, контрольная линия. Яркая и уверенная. Потом, медленно, будто насмехаясь, наливаясь цветом, проявилась вторая. Такая же яркая. Такая же неумолимая. Две полоски. Как приговор, вынесенный ей самой жизнью. Как клеймо.
Земля буквально ушла из-под ног. Она схватилась за холодный край раковины, чтобы не рухнуть на кафель. В висках стучало, в ушах – оглушительный звон. Все ее планы, все мечты, выстроенные годами, – ЕГЭ, золотая медаль, юрфак, МГУ, карьера адвоката, независимость, будущее, которое она так тщательно вырисовывала в своем воображении, – все это в одно мгновение рассыпалось в прах, превратилось в ничто. Перед глазами, словно кадры из немого кино, проплывали лица: суровое, обезображенное гневом и разочарованием лицо отца; полное слез, упреков и бессильной жалости – матери; насмешливые, осуждающие взгляды одноклассников и учителей. Она представляла себе шепот за спиной, позор, который ляжет темным, несмываемым пятном не только на нее, но и на всю ее семью. Она была в ловушке, из которой, казалось, не было никакого выхода. Тупик.
Выбора не оставалось. Она не могла нести этот чудовищный груз в одиночку. Ей был нужен взрослый, нужна была помощь, совет, любая соломинка. Мать? Нет, она не выдержит, расплачется, начнет истерить, и от этого станет только страшнее. Отец? Этот вариант был даже не мыслим, он грозился выгнать из дома соседскую девушку просто за то, что она гуляла допоздна. Оставалась одна – старшая сестра Аиша. Она была замужем, жила своей, отдельной жизнью, но всегда оставалась для Зухры не просто сестрой, а самой близкой подругой, готовой выслушать и помочь.
Она приехала к Аише вечером, под предлогом подготовки к сложной контрольной по обществознанию. Они сидели в уютной, пахнущей корицей гостиной сестры, пили чай, и Аиша что-то рассказывала о своей работе, о новых обоях в спальне. Зухра не слышала ни слова. Она сидела, сжимая в руках кружку, и смотрела в одну точку на узоре ковра, чувствуя, как внутри у нее все разрывается на части, а в груди образуется ледяная, тяжелая пустота.
«Зухра, да что с тобой? – голос Аиши прозвучал как будто издалека. – Ты вся белая, как полотно. Тебе плохо? У тебя температура?»
Этот вопрос, полный искренней, неподдельной заботы, стал той последней каплей, которая сломала плотину. Зухра вдруг разрыдалась. Сначала тихо, сдавленно, потом все громче и отчаяннее, рыдая так, что содрогалась ее грудь и не хватало воздуха. Она не могла вымолвить ни слова, просто плакала, захлебываясь слезами и собственным отчаянием.
Аиша, испуганная, опустилась перед ней на колени, обняла ее за плечи, прижала к себе.
«Успокойся, успокойся, родная. Тише, все хорошо. Что случилось? Кто тебя обидел? Говори же, я с ума сойду!»
И тогда, сквозь рыдания, скомканно, обрывочно, путая слова и даты, Зухра выложила свою страшную, уродливую тайну. Лето. Аул. Мурад. Первая любовь, которая казалась такой чистой, светлой и вечной, как горные вершины. Его клятвы, его уверенность. Глухое, унизительное молчание осени, которое она так наивно оправдывала. И... две полоски. Две роковые, алые полоски, перечеркнувшие всю ее жизнь.
Реакция Аиши была мгновенной и жесткой, как удар ножа. Она отшатнулась от сестры, будто от прикосновения к чему-то гадкому и заразному.
«Ты что, с ума сошла?! – ее голос, обычно такой мягкий, прозвучал как хлыст. – Как ты могла быть такой дурой? Такой легкомысленной, безмозглой! Ты вообще думала головой, хоть на секунду? Ты знаешь, что теперь будет? Что отец скажет? Он убьет тебя! Убьет нас всех! Ты опозорила нас перед всеми родственниками, перед всем аулом!»
Она кричала, не находя себе места, ходила по комнате взад-вперед, ее лицо исказилось гримасой гнева, страха и отвращения. Зухра сжалась в крошечный, беззащитный комок на диване, чувствуя себя окончательно раздавленной, уничтоженной, оплеванной. Ее последняя надежда на понимание и поддержку рухнула с оглушительным треском.
Но потом Аиша остановилась посреди комнаты. Она увидела свою младшую сестру – совсем еще девочку, испуганную, потерянную, с заплаканным, опухшим лицом и глазами полными животного ужаса. Ее собственный гнев, вызванный шоком и страхом за семью, стал понемногу утихать, сменяясь чем-то другим – острой, щемящей жалостью, грузом ответственности и сестринским инстинктом защиты. Она тяжело, с надрывом вздохнула, подошла и снова села рядом, обняв Зухру за плечи – уже не для утешения, а словно пытаясь удержать ее от падения в пропасть.
«Ладно, – выдохнула она, и ее голос стал глухим и усталым. – Успокойся. Хватит. Ругаться уже поздно. Слезами горю не поможешь. Что сделано, то сделано. Теперь надо не реветь, а думать. Решать, что делать».
Она помолчала, глядя в одну точку на стене, обдумывая возможные, все одинаково ужасные варианты, а потом произнесла то, чего Зухра боялась больше всего, о чем не могла даже думать.
«Скрывать это бессмысленно. Живот не спрячешь. Рано или поздно все станет ясно. Нужно рассказать матери. Только ей. Сначала только ей».
Часть 8: Суд в сакле
Решение, принятое Аишей, повисло в воздухе тяжелым, отравленным облаком. План был прост и жесток: рассказать все матери вечером, когда отца не будет дома. Он задерживался на работе, что давало им небольшое, мучительное окно, чтобы подготовить почву, чтобы мать успела прийти в себя, осмыслить катастрофу и, возможно, найти в себе силы помочь смягчить неминуемый удар для отца. Зухра понимала, что это лишь отсрочка, небольшая передышка перед казнью, но цеплялась за нее, как утопающий за соломинку.
Мать, Зулейха, вернулась с работы смертельно уставшей. Ее плечи были ссутулены, движения медленными и автоматическими. Она молча сняла пальто, разулась, потерла затекшую спину и, не зажигая в прихожей свет, поплелась на кухню, чтобы поставить чайник. Лицо ее в сером свете зимнего вечера казалось серым и безжизненным.
«Привет, мам, – Аиша старалась говорить как можно естественнее, но фальшь звенела в ее голосе, как надтреснутый колокольчик. – Я зашла. И Зухра тут, с учебой ко мне подсела».
Зухра молча сидела за кухонным столом, скрестив руки на груди, вжимая голову в плечи, стараясь стать как можно меньше и незаметнее. Она не поднимала глаз, уставившись в узор на скатерти, но кожей спины чувствовала на себе взгляд матери. Ей казалось, что по спине бегут ледяные мурашки, а ладони стали влажными и ледяными.
Мать села, налила себе чаю из закипевшего чайника и сделала один, два глотка. Потом подняла глаза на дочерей. Ее материнское чутье, отточенное годами, сразу уловило неестественность, напряженность атмосферы, витавшую в воздухе, как запах гари перед пожаром.
«Что-то случилось? – спросила она, и в ее тихом, усталом голосе прозвучала знакомая, но на этот раз особенно острая тревога. – У вас какие-то странные лица».
Аиша сделала глубокий, прерывистый вдох и начала осторожно, с долгого, путаного предисловия о том, как Зухра переживала из-за учебы, как устала от подготовки к ЕГЭ, как сложно ей было вернуться в ритм большого города после лета. Она говорила общими, ничего не значащими фразами, ходя вокруг да около, как кот вокруг горячей каши. Мать слушала, все более хмурясь, ее взгляд становился все более пронзительным и тяжелым. Она видела, что ее ведут не туда, что за этими словами скрывается нечто огромное и страшное.
«Аиша, хватит, – резко, не дав договорить, перебила она. Ее голос прозвучал как щелчок. – Хватит ходить вокруг да около. Не тяни. Говори прямо. Что натворила твоя сестра?»
И тогда Аиша, сжав под столом кулаки так, что побелели костяшки, выпалила одним духом, словно решилась прыгнуть с обрыва: «Мама, Зухра беременна».
Чашка с чаем, которую мать как раз в этот момент подносила ко рту, выскользнула из ее пальцев и со звонким, хрустальным дребезгом разбилась о кафельный пол. Брызги горячего чая и острые осколки фарфора разлетелись во все стороны. Зулейха застыла, уставившись на Зухру. Она не кричала. Не плакала. Она просто смотрела, и в ее глазах – глазах, всегда таких добрых и усталых, – была такая вселенская боль, такое глубокое, бездонное разочарование и безысходность, что Зухре захотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, умереть, лишь бы не видеть этого взгляда.
Минуту, другую, в кухне стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь мерным, безжалостным тиканьем часов на стене. Каждая секунда тянулась как вечность, наполненная леденящим душу ожиданием. Наконец, мать медленно, будто ее тело весило тонну, поднялась с табуретки. Лицо ее стало каменным, бесстрастным, но в этой бесстрастности читалась безграничная обреченность. Она подошла к Зухре, и тихим, ровным, безжизненным голосом, произнесла свой приговор:
«Собирай вещи. Самые необходимые. — Мать говорила тихо, но каждое слово било обухом. — Твой отец сейчас узнает, я позвоню ему. Он выедет в аул первым. Мы встретимся с ним там завтра. Он должен все решить.»
Для Зухры эти слова прозвучали как скрежет захлопывающейся железной двери. «К отцу» означало, что ее судьбу будет вершить Аслан, человек с несгибаемой волей и строгими принципами. Дорога обратно, в аул, была дорогой на суд, где главным судьей будет ее собственный отец.