Окончание рассказов о Екатерине Великой, собранные Александром Семеновичем Шишковым
Екатерина в самых нечаянных случаях умела соблюдать присутствие ума и духа.
Она, в один прекрасный летний день, пошла в сопровождении своих придворных прогуливаться по набережной. Перед нею бежит любимая ее аглицкая собачка. Вдруг из дома секретаря ее Храповицкого (Александр Васильевич) выбегает большая, презлющая собачища и кидается на императрицину собачку, которая, ища спасения, бросается к ней под ноги, и большая собака у самых ее ног схватила сию маленькую.
Все испугались; некоторые из придворных, сочли ту собаку бешеною и, думая, что она бросилась на Государыню, закричали и обнажили свои шпаги.
Екатерина, при столь опасном и по внезапности своей, весьма страшном происшествии, не только не испугалась или, по крайней мере, не изъявила никакого страха, но даже ни на шаг не отступила назад и, ободряя других, чтобы они за нее не боялись, вместе с ними только о спасении собачки своей заботилась.
Тотчас принесено было несколько ведер воды и когда начали оную лить на большую собаку, то она принуждена была оставить добычу свою, которую изгрызла крепко, но не смертельно.
Собака сия слугами Храповицкого натравлена была кидаться на других собак.
Когда господин их возвратился домой и узнал о сем приключении, то оное столько его поразило, что он едва не впал в отчаянье.
На другой день надлежало ему (не без боязни) по должности своей идти с делами к Императрице. Вот слова Императрицы, сказанные при сем случае Храповицкому: "Вы держите в доме своем злую собаку, которая беспокоит прохожих и может кому-нибудь вред причинить; велите отослать ее на Волынский двор, где таких собак держат на привязи".
(От сенатора Ивана Семеновича Захарова, бывшего свидетелем сего приключения).
Екатерина каждому позволяла к себе писать и всякое письмо сама читала.
Многие вздорные и не дельные просьбы, которые оставляла она без внимания, не могли ей столько наскучить, чтобы между ними "не выискивать тех, которые по справедливости или по человеколюбию долженствовали быть удовлетворены".
В Москве жили две сестры, дворянские дочери, сироты, оставшиеся после отца и матери в младости и крайней бедности. Екатерина, от одной из си девиц, получает письмо, в котором она описывает "состояние свое и жалуется на неправосудие московского градоначальника (здесь А. А. Прозоровский), прогнавшего ее от себя и не хотевшего удовлетворить некоторой справедливой ее просьбы".
Монархиня поручает бывшему рекетмейстеру Терскому (Аркадий Иванович) "взять от московского градоначальника объяснение по сей приносимой на него жалобе".
Таковой поступок сей девицы раздражает, как самого градоначальника, так и другие, подчиненные ему власти; а потому в присланных Терскому объяснениях, между прочим, сказано было о сей просительнице, что "она точно сирота, дворянская дочь, и что ведет распутную жизнь и поведением своим не соответствует своему званию".
К сему донесению приложены были еще свидетельства от других полицейских чиновников, которые все "отзывались о ней весьма худо".
Екатерина охотно слушала, когда кого хвалят, но в похулениях всегда сомневалась, опасаясь поверить клевете.
Прочитав полученные о сем бумаги, она тотчас вообразила себе, что может быть в сих донесениях и свидетельствах не столько участвует истина, сколько досада на жалобу и обыкновенное в таких обстоятельствах угождение от подчиненных начальнику.
Но сие подозрение могло быть как справедливо, так и несправедливо. В подобных сомнениях осторожность Екатеринина была подлинно мудрой, только царям свойственная. Она не доверяла ни той, ни другой стороне и сколько, в случаях нападок, желала спасти невинность, столько же, в случае доказанных поступков, опасалась изъявлением подозрения оскорбить честолюбие начальства.
Сего ради, дабы с одной стороны вопиющую к ней сироту не оставить без внимания, а с другой, чтобы не показать явного к начальству недоверия, призывает она к себе бывшего тогда при ней статс-секретаря Державина (Гаврила Романович).
Она сидела за уборным столиком. Державин входит, она встает с кресел, держа в руках бумаги; высокий рост, величественный вид, белое одеяние и распущенные по нем длинные седые волосы представляют ее богинею.
"Возьми сии бумаги, - сказала она Державину, прочитай их. Надобно без огласки узнать, кто прав, кто виноват; укради мне эту девицу из Москвы и привези сюда, не объявляя никому моего повеления".
Державин, получив приказание, отходит, посылает за девицею; ее привозят тайно, и она живет у него в доме. Время и примечания за ней показывают, что московский градоначальник не совсем ложно о ней доносил; Екатерина, узнав подробнее о ее поведении и почитая, что может быть бедность столько же участвует в том, сколько и молодость, приказала отпустить ее и дать ей 3 тысячи рублей на приданое.
(слышано от Гаврилы Романовича Державина)
В первые годы правления Екатерины II, клевета, часто "восшествие ее на престол" черными изображала красками. Многие "беспокойные" умы словами и намерениями против нее восставали. Екатерина умела укрощать сии неосновательные роптания.
Вскоре по вступлении ее на престол открывается покушение на жизнь ее. 2 или 3 офицера, присовокупив к себе несколько сообщников, делают заговор. Преступники взяты, отданы под суд, обличены, признались сами и вместо смерти осуждены: лишенные чинов и дворянства, быть сосланными в заточение.
Между прочими, по сему делу виновниками, была одна молодая благородная женщина, обвиняемая в том, что "она о сем тайном умысле имела сведения и не открыла оного".
Докладывают о ней Императрице, представляя, что "женщина, как изобличенная как соучастница преступления, должна по всей строгости законов быть наказана". Екатерина, хотя не сомневается она в истине сего донесения, но думает: каким образом женщина, до нее недоступная, могла сделаться сообщницей заговорщиков? На что она им надобна?
Так рассудила Екатерина; ибо первые сердца ее движения всегда были к оправданию страдающего человечества. Ее мысль не допускает согласиться благородную женщину посрамить, обесчестить, наказать всенародно.
Между тем ближайшие к престолу ее вельможи требуют того силою; они говорят ей: "Государыня, потуши в себе глас милосердия, противный исполнению правосудия" законы осуждают как самого преступника, так и того, кто, узнав о его злоумышлении, не объявил о нем. Ты недавно сидишь на престоле, власть твоя еще не утвердилась, пощада в та ком случае может показаться действием боязни и вместо обуздания наглых умов поощрить их к новым буйствам и дерзостям.
Монархиня колеблется, сильные представления вельмож убеждают ее, но исполненное человеколюбия сердце не престает в ней "ходатайствовать за несчастного". Она говорит им: "Оставьте меня и дайте мне время о сем подумать".
Вельможи уходят. Екатерина призывает к себе одного из комнатных служителей своих, повелевает ему "сходить к этой женщине, так чтобы никто о том не проведал и тайно проводить ее к ней во внутренние покои". Женщина приходит.
Императрица кротким голосом говорит ей: "Послушай, дело идет о твоей чести и жизни; скажи правду, знала ли ты о бывшем против меня заговоре или нет".
Преступница упадает на колени и отвечает: - Знала.
"Что ж, - продолжает Монархиня, понудило тебя к умолчанию о сем злодейском умысле? Говори правду, не скрой от меня ничего; лучше тебе чистосердечно признаться, нежели лукавством и ложью вину свою предо мною еще больше увеличить. Какая причина возбудила в тебе такую злость против меня и ненависть, что ты смерти моей искала?".
- Нет, Государыня, - подхватила с жаром трепещущая преступница, Богом свидетельствую, что никогда не имела я к тебе ненависти, никогда не желала тебе ни малейшего зла.
- Но как же, зная о покушении на жизнь мою, не хотела ты отвратить приготовляемого мне смертельного удара? Может быть, подкупили тебя, соблазнили великими обещаниями?
- Нет, Государыня, - все сокровища света не прельстили бы меня.
- Что тогда? - говори, не опасайся.
- Я должна, - сказала, вздохнув тяжко виновница, открыть тебе тайну, которую от всех людей в глубине души моей скрывала.
Один из сих несчастных, не сам собою ненавидящий тебя, но вовлеченный в злодеяние пагубными советами других, умел сердце мое уловить: я любила его и теперь еще люблю его страстно. Он открыл мне сие зловредное таинство.
Я не могла отторгнуть его от сделанной единожды почти невольной, но крепкой с "ложными" друзьями связи, а предать его, виновата, не имела в себе довольно сил.
Сказав сие, преступница горько зарыдала, и слезы ее капнули на руку Монархини, которая, видя ее изнеможение, хотела поддержать ее, чтобы она не упала. Государыня успокоила ее, приказала идти домой и чтобы она никому о свидании своём с ней не объявляла.
После сего все представления вельмож о наказании сей преступницы были тщетны. Екатерина в сердце своем изрекла ей пощаду, и никто не мог уже поколебать ее милосердая.
Екатерина не любила нашептыванья и наушничества.
Когда между вельможами своими примечала она вражду и несогласие, то уже никак не позволяла одному из них говорить что-нибудь худое про другого. При малейшем покушении на злоречие она тотчас останавливала хулителя сими или подобными сему словами: Вы хулою вашею в уме моем скорее украсить, нежели замарать его можете.
(Слышал от графа Петра Васильевича Завадовского)
Екатерина была горячего и вспыльчивого нрава, но и знала, что царь, одним малейшим невоздержанием в страсти своей, - может, иногда, больше приключить вреда, нежели частный человек всею силою злобы своей и ненависти.
Сего ради, приучилась она покориться рассудку, что посреди самой пылкости гнева своего тотчас укрощала оный и принимала на себя вид спокойный.
Во время путешествия в Крым, ехали они четверо в карете: она, император Иосиф II, князь Потемкин (Григорий Александрович) и племянница его, графиня Александра Васильевна Браницкая. По расписанию пути надлежало им остановиться в доме известного дворянина. Подъезжают к крыльцу.
Хозяйка, по обыкновению, встречает Государыню с корзиною цветов и плодов. Екатерина, вышед из кареты, не только не приняла сих подносимых ей плодов, но даже не остановясь и, не сделав никакого приветствия, прошла мимо ее скорыми шагами внутрь дома.
Графиня Браницкая, вышедшая после нее из кареты, весьма тому удивилась и, подумав, не сделалось ли с нею какого припадку или внезапной боли, поспешила идти за нею вслед. Государыня с тою же скоростью проходила все комнаты до самого внутреннего покоя. Там с важностью обращается она к графине Браницкой и весьма гневным голосом говорит ей:
"Ваш дядюшка подвергает меня великому стыду: пристойно ли завозить меня в такие домы, и что подумает обо мне император? Под видом "хозяйки", встречает меня "совсем чужая" в этом доме; она господину этому совсем незаконная жена. Я знаю дело их; он просил о утверждении брака своего с нею, но Синод еще не утвердил оного.
Пойдите, сударыня, и скажите, чтоб она сейчас отсель уехала и отнюдь не смела быть пред моими глазами".
Графиня Браницкая, никогда не видавшая Екатерину в гневе, никогда не слыхавшая от нее, кроме ласкового названия Алексаши, вдруг, увидев ее величественную и грозную, пришла от того в такое смущение и трепет, что едва могла стоять на ногах.
Она колеблющимися стопами и с удрученным печалью сердцем, пошла исполнить ее приказание, но еще не успела перейти через комнату, как уже слышит, что смягченная Монархиня, назвав ее по имени и отчеству, кличет опять к себе. Она возвратилась, и Государыня говорит ей:
"Однако ж, пожалуйста, удали эту женщину так, чтоб это было ей как можно меньше оскорбительно".
Графиня Браницкая, пораженная гневом Императрицы и увидевшая опять на лице ее спокойствие и милость, вдруг - из чрезвычайной печали перешла в чрезвычайную радость, и сия перемена чувств ее произвела такое действие, что она упала к ногам Монархини и, охватив их, заплакала.
Государыня обняла ее и сама не могла удержаться от слез; обе они стояли и плакали. Напоследок Екатерина, чтобы прервать продолжение сего умилительного явления, сказала ей голосом ласковым и шутливым:
"Ну, полно, перестань, Алексаша, посмотри, как ты расплакана, что подумает император? Подумает, что я баба бешеная, завела тебя сюда и прибила; дай я тебя оботру". И как не было ничего в горнице, то Государыня, подняв полу от платья графини, своею рукою обтерла ей глаза.
Потом обе они вышли в ту комнату, где находился император Иосиф. Конец сего приключения был тот, что графиня Браницкая, дяде своему, князю Потемкину, неудовольствие Императрицы не знала каким образом понежнее передать; Лев Александрович Нарышкин взял оное на себя.
Он подошел и хозяину и шепнул ему на ухо: "Мне хочется сказать вам, нечто в осторожность, - неравно Государыня вспомнит, что брак ваш еще не утвержден, не лучше ли вам, хозяюшке вашей, посоветовать, чтобы она ей не показывалась? Как вы думаете?".
Хозяин принял совет сей с благодарностью, и хозяйка не выходила более из своих комнат.
(Слышал от самой графини Александры Васильевны Браницкой)
Другие публикации:
- Душа, сердце и разум императрицы Екатерины Великой (Рассказы "о государыне Екатерине II", собранные А. С. Шишковым)
- Екатерина имела слабости, но она не была бы собой, если бы их не имела (Рассказы "о государыне Екатерине II", собранные А. С. Шишковым)