Продолжение рассказов о Екатерине Великой, собранные Александром Семеновичем Шишковым
Екатерина, преступление, известное под названием "оскорбление Величества", поставляла только "в злоупотреблении противу царской власти"; впрочем, всякую, относящуюся к ней брань и хулу почитала "личною себе" обидою, за которую всегда прощала.
Многие в царствование ее случались тому примеры, из которых упомнил я только о некоторых.
Во время путешествия наследника престола великого князя Павла Петровича в чужие края, некто флигель-адъютант ее, по ненависти к князю Потемкину, к которому прежде был весьма привержен, написал к одному из приятелей своих, бывшему тогда с великим князем, весьма дерзкое письмо, в котором изображал Монархиню "слепою в страсти своей", а Потемкина "вредным для государства", овладевшим ею и делающим превеликие злоупотребления.
Он примешал к клеветам своим ругательные слова и весьма колкую для обоих брань.
Письмо нечаянным случаем было распечатано и, как содержащее в себе важное дело, отослано ко двору. Преступник задержан, допрошен; велено было с величайшею строгостью разведать о тех злоупотреблениях, о которых он в письме своем упоминал.
Ничего не найдено, и напоследок сам виновный признался, что на объявленные им вещи смотрел он больше "глазами досады своей", нежели глазами справедливости.
Надлежало сделать над ним приговор. Екатерина снимает с него звание флигель-адъютанта, сказав, что "человека, изъявившего столь худое расположение сердца своего к ней, не может она держать при своем лице".
Впрочем, в том же полковничьем чине отсылает его к войскам, приказав только, чтобы он "впредь до повеления ее - служил всегда под начальством".
При освобождении его из под стражи, прежде отправления в полк, позволено было всем его родственникам и приятелям с ним увидеться и во время сего, вместе радостного и плачевного свидания, он ни о чем другом не говорил, как только о том, что "он ни столь снисходительного с ним обхождения во время пребывания его под стражею, ни столь кроткого за вину свою наказания воображать не мог".
В другое время, некто молодой человека изъявил на бумаге "дерзкие о ней мысли". Он не объявил никаких причин, за что ее винит, но только самыми подлыми и площадными словами обругал ее без всякого милосердия.
Письмо cиe, неизвестно какими образом, попалось в руки правительства. Преступник, тотчас был взят и посажен под стражу.
Генерал-прокурор приходит докладывать о сем Императрице. Она требует от него письма; он говорит ей: "Я должен, ваше величество, предуведомить, что оно не содержит в себе ничего, кроме пустой, изрыгнутой противу вас брани и что наполнено таким сквернословием, которое женщине и показать неприлично".
"Подай, - сказала Императрица: чего не велит мне читать стыдливость женщины, то велит читать долг царицы".
Генерал-прокурор с потупленными глазами поднес ей оное. Она читает, искры гнева часто сверкают из очей ее, но тотчас потухают; прочла, бросила в камин и, прошлась несколько раз по комнате. Оборачивается к генерал-прокурору и с улыбкой говорит ему: "Этот человек сам не знает, за что меня бранит; мне кажется, я у него виновата за то, что он или промотался, или поссорился с кем-нибудь, или проигрался.
Пожалуй, призови его к себе и самым тихим и ласковым образом от меня выспроси, "чем я перед ним провинилась". Уговори его, чтобы он не опасался никакого наказания открыть тебе тайную причину своего на меня неудовольствия; пожалуй, исполни это в точности.
Генерал-прокурор, удивленный, тронутый до слез сими кроткими словами, отходит от нее.
Он посылает за преступником, сей входит к нему с лицом отчаянным, глазами сверкающими, но голосом твердым и безбоязненным, говорит ему: "Что вам угодно? Подтвердить, мною ли это письмо писано? Подтверждаю. Объявите мне ссылку, заточение или казнь? Я на все готов".
Генерал-прокурор учтиво и с кротостью просит его сесть, сам садится подле него, кличет человека, велит подать чаю и начинает с ним говорить: - "Пожалуйста, успокойтесь и будьте уверены, что с вами ничего худого не случится".
Между тем приносят чай; хозяин берет чашку и просит гостя взять другую, разговаривает с ним ласково, примечает из лица его, что первая пылкость чувств потухает в нем и на место ее появляется некоторый род мягкосердечия и удивления.
Тогда пересказывает он изустным слова обруганной им Монархини.
Молодой человек превращается "в камень", не верит словам генерал-прокурора; сей божится ему, что "он не прибавил от себя ни полслова". Напоследок слезы брызнули из очей преступника, и он просит хозяина позволить ему несколько минут остаться наедине и дать ему чернильницу и лист бумаги.
Хозяин исполняет по его воле.
Он берет перо, пишет: "Государыня, я ищу в сердце своем причину моей на тебя злости, и поступки твои со мною, конечно, вызвали бы их, хотя бы они заперты были в глубине души моей; но нет их - я ищу и не нахожу.
Сам не знаю, отчего родилась моя на тебя досада. Ты ничего не сделала мне, но я на тебя был зол, и так зол, что одними только такими поступками, какие ты со мной делаешь, начинаю я образумливаться и чувствовать, что я не прав перед тобою.
Ты вселяешь в меня такое о тебе понятие, какого я доселе никогда не имел или, лучше скажу, не хотел иметь, и это в жизни моей первая минута, в которую вижу я в тебе невинность, а во мне желчь.
Вот чистосердечное признание, которого ты от меня требовала. Я не утаил от тебя ничего и не прошу у тебя ни пощады, ни казни: делай, что тебе велит твое сердце".
После сего генерал-прокурор вошел к нему, отпустил его от себя и отнес сии строки к Императрице. Она прочитала их и велела сказать ему, чтобы "он избрал по своему желанию один из уездных городов и ехал туда жить"; между тем приказала отпустить ему на дорогу 500 червонных и дать губернатору того места, куда он поедет, тайное повеление, чтобы "он из под руки за поведением его присматривал".
Некогда в Москве появились написанные против нее самые злые и бранные стихи, тем более вредные, что удачно были сочинены и наполнены едкостью и остротою.
Стихи сии тотчас повсюду распространились. Градоначальник московский, как скоро узнал о том, ту ж минуту отослал их в Петербург, донося при том, что "он всевозможное употребить старание к отысканию сочинителя оных".
Государыня, прочитав их, сказала: "Не для чего отыскивать; он, скрывая имя свое, больше себя бранит, нежели меня, потому что честные люди, когда что сделают, имени своего не скрывают".
Вскоре потом московский градоначальник отыскал сочинителя и донес о нем. Подают Императрице бумагу, сказывая, что оная содержит в себе имя сочинителя стихов. Государыня взяла бумагу, разодрала ее, не прочитав, и произнесла достопамятные слова: "Скажите ему, что я не хочу имени его знать".
В некотором маленьком городке нетрезвого поведения дьячок зашел в кабак и там, напившись пьян, стал худо говорить о Государыне, а напоследок и непристойными словами ее ругать. Другие пьяные вступились за нее, связали его и привели к начальнику.
Начальник отнесся к другому, и дошло сие до губернатора. Губернатор велел дьячка содержать под стражею и написал о сем к генерал-прокурору; сей докладывает Императрице.
Решение ее было следующее: "Как в деле сем не видно никакого злоумышления и заговоров, а только пустословие нетрезвого человека, то губернатору написать, что, зная образ мыслей ее величества, напрасно он такой донос принял и уважил.
Дьячка из под стражи освободить и отослать к архиерею для наказания, не за то, что он пьяный врал про Государыню, но за то, для чего он, будучи в духовном чине, ведет невоздержанную жизнь и ходит по кабакам".
(Первому из четырех приключений был сам свидетелем, последние три, слышал от графа А. И. Самойлова, бывшего тогда генерал-прокурором).
Совершенного человека нет на свете. Один Бог совершенен, - Екатерина же имела слабости, но и они самые возвышают ее: она бы меньше была, если бы их не имела.
Как щедрость и бесстрастие духа оцениваются по числу окружающих нас опасностей, так и твердость души, в правилах добродетели, - измеряется силою нападающих на нее чувств.
Когда чувства хладны и молчат, тогда разуму нетрудно покорять их под власть свою; но когда они со всею своею пылкостью нападают на него, тогда-то трудно обороняться от них, тогда-то славно преодолеть их и свергнуть с себя их иго.
Древо не тогда твердо, когда противится лёгким ветеркам, но когда противостоит вихрям и бурям.
Екатерина имела слабости: любовная страсть всегда владычествовала в ее сердце и не прежде как вместе с нею погасла.
Да, она имела слабости: но никто из смертных не дерзнет сказать: "Я в слабостях своих умел лучше повелевать собою, нежели Екатерина".
Бытописание не имеет и не будет иметь такого примера величия души, какой оставила нам Екатерина Вторая. Перестаньте, смертные, укорять ее; вы имеете в себе те же слабости и никогда не возвыситесь до твердости души ее.
Она в преклонных летах своих полюбила одного молодого человека (здесь Александр Матвеевич Дмитриев-Мамонов), вверилась ему, назвала его своим другом, возвысила, обогатила, приблизила к своему престолу, привыкла и прилепилась к нему сердцем и душою.
Через несколько ле;т человек сей влюбляется в одну из придворных ее девиц. Колеблется, борется сам с собою; наконец страсть превозмогает. Он, заглушив в себе глас благодарности, глас любочестия и страх, приходит к Екатерине, открывает ей состояние своего сердца и просит позволения сочетаться браком с избранною им невестою.
Надобно слабейшему из животных много надеяться на благость львиного сердца, дабы приблизиться к нему с таковым "оскорбительным предложением".
Екатерина, выслушав слова его, побледнела, едва могла устоять на ногах. Она воззрела на него взором, преисполненным гнева, печали и удивления. Повелела ему "выйти вон".
Горесть ее казалась быть безуспешною и опасною ее здоровью. Тотчас послано было за врачами, чтобы ей открыть кровь.
Представим теперь себе Екатерину и вообразим себя на ее месте: она женщина, женщина в преклонных летах, женщина, пылающая любовью, женщина самодержавная.
Сложив все сии состояния, все вместе преогорчения, вспыхнувшие печалью, гордостью, стыдом, гневом и нападающие на великую душу Екатерины: сколько пламенных противоборцов советам хладного рассудка.
Женщина, преклонностью лет укоренная и раздраженная презрением, говорит в ней: "Ничтожный человек, неблагодарный раб твой, облагодетельствованный тобою, неслыханно дерзкий, тебя презирает, покрывает стыдом, называет явно и при всех безобразною, старою, недостойною его любви и лучше хочет с молодою рабыней твоею быть в ничтожестве, нежели с тобою на высоте престола".
Женщина, пылающая любовью, говорит в ней: "Ты должна мучиться, терзаться, отстать от своих утех, быть на престоле несчастною, между тем как достойная всей твоей ненависти и гнева, неблагодарная чета будет, лишив тебя спокойствия, торжествовать и радоваться? Можешь ли ты за причиненную тебе столь жестокую скорбь позволить им неслыханною дерзостью своею спокойно наслаждаться?".
Женщина самодержавная говорит в ней: "Ты обладательница Севера, в руках твоих гром и молнии. У ног твоих лежат миллионы народов, и что же? Неприметный червь, ничтожный пред тобою, забыв о величии твоего сана, о могуществе твоей десницы, о благодеяниях твоих и щедротах, о нежной любви твоей к нему и о том, что ты женщина, - дерзает поражать тебя в самое чувствительнейшее место сердца человеческого и самым жесточайшим оружием: могущество власти, горячность любви и гордость пола раздражает презрением".
Так вопиют в Екатерине оскорбленные страсти. Таковы или подобные сим, судя по последствиям, долженствовали быть размышления Императрицы, ибо она призывает к себе оскорбителя своего, позволяет ему сочетаться браком и посылает к невесте его пребогатый подарок.
Человек сей, ободренный неслыханными с ним милосердными поступками, не довольствуется оными, дерзает еще более; он становится на колени и говорит: "Всемилостивейшая Государыня, вы ни одной из девиц ваших не отпускали в церковь без того, чтобы не удостоить собственными руками вашими нарядить их к венцу. Не лишите сей милости и моей невесты".
Монархиня содрогается, кровь ее кипит, сердце разрывается в ней и стонет, но она стесняет все вопиющие в груди ее страсти и силою разума велит им "молчать".
Посылает за невестою, за сею торжествующею над ней счастливой соперницей, наряжает ее собственными своими руками, украшает голову ее драгоценностями (по преданию, Екатерина при этом слегка уколола Дарью Федоровну Щербатову в голову, а Мамонов скоро "запросился назад") и с трепещущим сердцем, но твердым разумом, вручает ее посаженному отцу для препровождения в церковь.
Через несколько дней по совершении брака новобрачные отъезжают, приходят к ней откланяться; она поздравляет их, желает им благополучной жизни, осыпает их новыми благодеяниями и с честью опускает. Вот - Екатерина.
Во время сего достопамятного приключения были еще два происшествия, достойные того, чтобы об них упомянуть.
Неудивительно, что сему любимцу Екатерина с той самой минуты, как он дерзнул пренебречь нежные ее к нему чувствования, неловко уже было появляться при дворе и предстоять пред ее глазами. Сего ради до самого дня бракосочетания своего решился он сказываться больным и не выходить из своих покоев.
Перемена в царе производит тотчас перемену и обращение придворных. Комнаты прежнего любимца наполнены были первейших степеней людьми, но теперь никто к нему не заглянет; он сидит один, он всеми оставлен.
Екатерина по вечерам выходила в собрание, состоявшее из немногого числа знаменитейших и приближенных к ней особ. Опечаленное и оскорбительное в ней сердце женщины не препятствовало ей быть царицею.
На третий или на четвертый день сего приключения подходит она к одному из вельмож, бывших и сем собрании и, назвав того, кем она толико огорчена по имени и отчеству, спрашивает, давно ли он его видел?
Все удивились сему неожиданному вопросу. Вельможа отвечал, что "он, слыша о болезни его, не мог с ним видеться".
"Мне кажется, - сказала сухо Императрица, тогда-то и должно посещать людей, когда они нездоровы". Сии слова тотчас всеми были услышаны. На другой день комнаты бывшего любимца, к великому его удивлению, были полны, как и прежде.
Екатерина узнала, что одна из комнатных ее девиц много способствовала к утверждении связи между сим любимцем ее и избранною им невестою. Она была между ними посредницей и доставляла им тайные свидания. Столь великая неблагодарность и предосудительная, для девицы, услуга долженствовала по справедливости подвигнуть Государыню на гнев и очернить в мыслях ее "сию недостойную рабу, носившую на себе знаки ее милостей".
Но как же изливает она гнев свой? Как мстит за сделанное себе оскорбление? Удаляет ее только от двора и после, когда случалось доходила речь о сей девице, никто никогда не слыхал, чтобы Екатерина сказала что-нибудь к повреждению ее имени.
Наконец, достойно примечания и то, что сей брак, приключивший толикую печаль Екатерине и при котором показала она столько великодушия, не был никогда счастлив.
Новобрачные вскоре охладели друг к другу и, при всем своем богатстве, полученном от щедрот Екатерины, вели "жизнь уединенную, мрачную и весьма несогласную".
Окончание следует