Рассказы "о государыне Екатерине II", собранные А. С. Шишковым
Приключение всем известное
Известно, каким образом в 1762 году Екатерина Великая приняла престол российский. Некоторые иностранные писатели клевещут на нее, якобы собственным желанием своим участвовала она в кончине супруга своего, но ложь их происходила от невежества или от любви к злословию и не заслуживает ни малейшего вероятия.
Смерть Петра Третьего была необходимым и независящим от воли ее следствием "перемены, происшедшей не от частных некоторых ухищрений, но от общего негодования, которому она не могла воспрепятствовать".
Она, конечно, была "целью всех умов и сердец, а потому и орудием сего происшествия, но орудием совершенно невинным". Она бы дорого дала, чтобы спасти жизнь супруга своего, если бы жизнь та спасена быть могла. Известный образ мыслей и душа ее неоспоримо то указывают.
Все, что наиболее месть ее ополчало, но не превышало тогдашней силы ее и власти, все то от нее пощажено было. 34-летнее царствование ее доказало, что она искала престола, или лучше сказать, согласилась взойти на оный не для славолюбия своего, но для народного блаженства.
Открыв книги бытописаний, где найдем мы, чтобы подобная перемена не сопровождена была ссылками и казнями тех, кои держали противную сторону?
Екатерина Вторая, как скоро приняла скипетр в руки, то в ту же минуту простерла его на защиту противоборствовавших ей. Фельдмаршал Миних, возвращенный Петром Третьим из ссылки, находился неотлучно при нем до самой минуты "отречения его от самодержавства".
"Народ думает о тебе, - говорил он ему, что ты хочешь разрушить веру. Возьми крест в руки и, вышед навстречу к войскам твоим, скажи им, что ты не разрушаешь, но ограждаешь веру; ты увидишь их у ног своих".
- А если они меня убьют? - возразил Петр Третий.
"Лучше тебе умереть царем, нежели жить подданным", - отвечал Миних.
Наконец, когда Екатерину Вторая "восприняла жезл правления", фельдмаршал Миних, недавно против нее вооружавшийся, приходил к ней смело и не с повинной главою, но "в знак подданства своего" падает перед нею на колени.
Екатерина подъемлет его, не с гневом и угрозами, но с кротостью и ласкою говорит ему: "Вы исполняли долг свой и присягу; я надеюсь, что вы с такою же верностью и усердием, с каким служили бывшему Государю вашему, будете служить и мне".
Вскоре поручает она ему важную должность и не "вооружение противу себя самой" наказует, но "привязанность к несчастному государю" в нем награждает. С многими чиновниками, которые привержены были Петру Третьему, она таким же образом поступила, и никто из них, во все время ее царствования, ни малейшего не терпел гонения.
От адмирала Ивана Логгиновича Голенищева-Кутузова
При начале царствования Екатерины Второй некто, бывший тогда, в отдаленном городе воеводою, присылает в Сенат донесение, в котором с великим удивлением, как бы о некоем сверхъестественном чуде, уведомляет, что солнце в том краю посреди дня на несколько минут помрачилось, и темнота покрыла землю.
Сенат, находя воеводу сего невеждою, не знающим солнечных затмения, докладывает о сем императрице, не прикажет ли она его сменить?
"За что? - отвечает Екатерина; незнание "звездословия" не мешает быть добрым человеком и справедливым судьей; и если нет на него никаких жалоб от его подчинённых, то оставьте его на прежнем месте, а только пошлите к нему календарь, чтобы он впредь о солнечных затмениях имел сведения".
От камергера Василия Ивановича Бибикова, слышавшего изустно от нее самой
Некогда, приближенные к ней вельможи, приметив, что на рынках для простого народа весьма дешевой ценой продаются портреты ее, худыми красками безобразно намалеванные, доложили ей "не прикажет ли запретить, чтобы таких, без всякого искусства намаранных портретов ее, похожих больше на карикатурные, нежели на порядочные изображения, не продавали?".
"На что запрещать? - отвечала Екатерина. Пускай, кто не может иметь хорошего портрета моего, покупает худой, он думает меня в нем видеть; мне приятно жить в памяти подданных моих и казаться в глазах их любезною не станом и лицом, но делами моими".
Приключение всем известное
Екатерина была в душе своей столько же мужественна, как и самые храбрейшие полководцы.
Однажды на яхтах плавала она между Кронштадтом и Петербургом. Вдруг ночью, когда она уже почивала, восстает крепкий ветер, и с яхтой ее сходится другая, шедшая навстречу ей яхта.
Всяк, кто ходил по морю, легко может себе вообразить сильное потрясение, бывающее от взаимного удара двух судов и крик, в подобных случаях происходящий от повелевающих и старающихся разводить оные.
Наконец, через несколько проведенных в великом беспокойстве минут, суда без больших повреждений расходятся.
Все, бывшие с ее величеством знатные господа, видя, что она в сие шумное время не только сама не вышла из каюты, но и никого к себе не позвала, - полагали ее спящей и удивлялись крепкому ее сну.
На другой день поутру, в обыкновенное время, вышла она из каюты и сказала: "Я слышала вчерашнее с нами приключение, проснулась и хотела выйти к вам, но подумала: если не опасно, так незачем выходить; а буде есть какая опасность, то я присутствием своим не помогу, а только помешаю вам, и решилась остаться на моей постели в ожидании, когда нужно будет встать и подумать о своем спасении, ежели вы конечно меня о том уведомите".
Какая мужественная непоколебимость души и купно уверенность в любви своих подданных! Может ли тот в подобных случаях иметь такое спокойствие, кто делами нечист и кого угрызает совесть? Нет.
Между добрым и худым царём та разность, что первого в самой опасности окружают мир и тишина, а другого, даже и в безопасное время, - терзают всегда подозрение и страх.
В ту же самую ночь капитан той яхты, которая сошлась с яхтой императрицы, от страха или нарочно, бросился, или в суетах нечаянно упал в воду и утонул.
Доносят о сем монархине; она с человеколюбивым и показывающим свойства души ее видом говорит: "Ах, если бы он знал меня лучше, то не сделал бы сего над собою".
От Марьи Саввишны Перекусихиной
Екатерина Великая не любила пословицу "Близ царя - близ смерти", - и часто говорила: "Как мне хочется, чтоб под моим правлением пословицу сию забыли".
Происшествие многим известное
Екатерина имела великую остроту разума и проницательность.
Некто, по истечении долговременного срока, подал к изысканию вексель на весьма значительную сумму денег. Должник, с которого он требовал их, хотя и признавал, что "рука на вексель точно похожа на его руку", но что он денег никогда не занимал и векселя сего не подписывал.
Началась между ними тяжба. Суд, хотя и находил некоторые, на догадках основанные, сомнения в "справедливости векселя", однако, не имея никаких ясных против него доказательств и улик, представил о сем Государыне.
Она повелела призвать к себе заимодавца и наедине увещевала его, чтоб "он сказал ей правду", угрожая при том, что "если он не признаемся в вине своей, а после, каким-нибудь образом откроется, что вексель этот действительно поддельный, то уже ничто не спасет его от строгости законов".
Заимодавец колебался и утверждал, что "вексель этот есть истинный". Екатерина, проницая во взорах его нечистоту совести, нападает вдруг на счастливую догадку.
Она знала, что на фабриках делаются на бумаге некоторые изображения и подпись года, которую иначе рассмотреть не можно, как держа бумагу против света (здесь "водяные знаки"); она подносит вексель к окну и рассматривая его, находит, что бумага сделана после того времени, как вексель на ней написан.
Сим образом ясно изобличает она ложного заимодавца и избавляет невинного от уплаты знатного числа денег, которая привела бы в совершенное его разорение.
От Ивана Логгиновича Голенищева-Кутузова
Екатерина говаривала: "vivons et laissons vivre les autres" (станем жить и дадим жить другим). Смысл сих слов есть следующий: воспользуемся сами приятностью жизни и другим также не помешаем пользоваться. Изречение, достойное сердца и ума Великой Екатерины. Подлинно, добрые цари сами живут и другим не мешают жить; а худые, напротив, беспрестанным мучением других сами беспрестанно мучаются (здесь намек на царствование Павла Петровича).
Из моего личного наблюдения (здесь А. С. Шишкова)
Во время путешествия своего в Крым Екатерина, вместе с императором австрийским Иосифом II, долженствовала проезжать по странам, населенным "новоприобретенными ею подданными" - татарами.
Иосиф удивляется, что "Государыня без всякой надежной стражи от войск, сопровождаемая одним только малым числом вельмож своих, путешествует в странах малолюдных и недавно к России присоединённых", удивляется и почитает сие "неосторожностью".
Подъезжают к селениям. Монархиня с императором и с приближенными своими сидит в открытой коляске.
Случилось место несколько гористое, лошади испугались и понесли под гору, кучер не может удержать их, Екатерина в опасности; народ, лишь только увидев, без всякого понуждения, небрежа своей жизнью, кидается грудами пред морды несущих коней и под колеса катящейся быстро колесницы, кидается и останавливает.
Сами, при этом случае, больно ушибленные и поврежденные, забывая болезнь свою, являли на лицах своих радость сей монархине.
Такова была монархиня посреди простых и грубых народов, посреди татар, воевавших против нее и недавно учинившихся ее подданными.
Тогда император сказал Екатерине: "Вижу, что вы не имеете нужды ограждать себя оружием; самая сильнейшая и надежнейшая стража, любовь народная, охраняет вас".
Сколько Екатерина была любима и уважаема теми самыми народами, против которых она воевала, тому я сам видел некоторые свидетельства.
В бытность мою в Константинополе (в 1776 году) встречался я с многими турками, бывшими у нас в плену и которые почти все разумели, а иные и хорошо говорили по-русски.
Я ни от одного из них не слыхал неудовольствий и жалоб; напротив, каждый с особливым усердием вызывался оказать нам свои услуги, уверяя, что "он в знак благодарности все для нас делать готов"; все они с великим благоговением произносили имя Императрицы.
Однажды случилось мне, стоя в толпе народа, смотреть султана, когда он ехал в мечеть. Многие турки и татары, узнав, что я русский, окружили меня и стали со мною говорить по-русски; между тем султан, посреди многочисленной свиты, проезжает мимо нас.
В сие время один из турок, видя другого, заговорившегося со мной, толкнул его и сказал по-русски: "Смотри, смотри, султан!". Тот, на том же языке, отвечал: "Ну что за диво? Я и русскую царицу видал".
От Петра Богдановича Пассека
Екатерина, сидя на престоле, помнила, что она такой же человек, как и все другие.
Однажды, во время шуточных разговоров, Пассек, генерал-адъютант ее, приметив, что она всегда левой рукою брала и нюхала табак, спросил у нее "о причине сей ее привычки".
Монархиня отвечала: "Правую руку у меня часто целуют; кто же не побрезгует, когда она будет замарана табаком?".
От Петра Богдановича Пассека и Ивана Ивановича Местмахера
Екатеринино добросердечие было до удивительной степени разборчиво и нежно.
Она иногда говаривала: "Я чувствую себя застенчивой, когда вступаю в разговор с незнакомым человеком; мне кажется, что он "оторопеет и заговорится", а другие после, над ним, - смеяться будут".
Часто видели, что когда она в первый раз позовет к себе кого-нибудь, то покуда он входит, она притворяется, будто занята чем-нибудь и нарочно медлит на него взглянуть и начать с ним речь, дабы дать ему время "освободиться от первого смятения и робости", буде он ими объят.
Мне рассказывал посланник наш в Дрездене, барон Иван Иванович Местмахер, что он знал одного иностранца, который чрезвычайно был ей предан за то единственно, что "она предохранила его от посмеяния".
Он послан был в Петербург при посольстве, и надлежало ему в торжественный день вместе с прочими посланниками представляться Императрице, которая обыкновенно при выходе из церкви в комнату, где все собираются, жаловала их к руке. Вот собственные его слова.
"Имея воображение, наполненное мудрыми ее делами и громадною славою, я стоял с трепетом, в нетерпеливом ожидании "в первый раз ее увидеть". Она входит. Величественный вид ее привел меня еще в большее смятение, - и прежде, нежели я успел освободиться от оного, она уже была подле меня, жалует мне руку и начинает говорить со мною.
Оторопь моя была так велика, что я на эту минуту онемел и не мог ничего ответить ей на ее вопрос.
Она, приметив мое замешательство и видя, что я не в состоянии и дать ей никакого ответа, вступает в разговора с другим, стоящим подле меня, и продолжает речь довольно долго, потом с ласковым видом оборачивается ко мне и снова начинает со мною разговаривать.
Между тем первые волнения во мне уже прошли, и я на вопрос ее отвечал порядочно. Она ищет продлить со мной разговор, рассевает мое смущение и через то, подает мне случай избавиться от толков и посмеяний, которым бы я неминуемо подвергся, если бы по особливому, ей только одной свойственному, снисхождению, не вывела она меня из стыда и оставила при первом моем безмолвии.
Так рассказывал иностранец сей и, не мог никогда, - без благоговения произносить ее имени. Цари, как легко можете вы привлекать сердца людей!